Ее руки скользят выше, в мои волосы, и я замираю. Это рефлекторная реакция. Никто, кроме парикмахера, уже много лет не прикасался к моей голове.
Но когда она запускает свои нежные пальцы в мои волосы, это похоже на рай, и я снова начинаю целовать ее в шею.
— Ты такая чертовски красивая, — говорю. Я не могу перестать это повторять, потому что это правда. — Такая милая. Эти волосы…
Я откидываю ее густые темные локоны на спину, открывая больше кожи для своих губ, и слегка покусываю мягкую часть плеча, прежде чем вонзить в нее зубы, оставляя свой след.
— У тебя такая чертовски нежная кожа, — продолжаю я, возвращаясь к ее шее и замирая у пульса. — И я не могу дождаться, когда окажусь внутри тебя.
Она стонет, прижимаясь животом к моему и без того твердому члену, и я не могу сдержать улыбку, уткнувшись ей в шею.
— Тебе нравится, как это звучит, да?
— Да. — Ее прерывистое дыхание меня просто убьет.
— Мне тоже. Но сейчас у нас нет времени, чтобы я растворился в тебе. Как только я окажусь в этой сладкой маленькой киске, я долго не захочу оттуда выходить. Готов поспорить, ты чертовски тугая.
Моя рука скользит вниз по ее боку, и я задираю подол платья, чтобы провести рукой по мягкому, как шелк, бедру.
Черт, мне не терпится уткнуться лицом в эти мягкие бедра и поглотить ее.
И вдруг меня накрывает волна ревности при мысли о том, что кто-то мог наслаждаться ею так же, как я.
— Сколько у тебя было мужчин, Элоиза?
Я смотрю на ее лицо, желая увидеть каждую реакцию, пока мои пальцы скользят вверх, и обнаруживаю, что ее трусики насквозь мокрые.
— Ч-что? — запинается она.
— Сколько ублюдков было здесь до меня? — От одной мысли об этом я на взводе. Сама идея, что хоть кто-то мог видеть её такой, заставляет меня хотеть кого-нибудь убить. — Скажи мне.
Она хмурится.
— Нет.
— Неправильный ответ, — шепчу ей на ухо и провожу кончиком пальца по ее промежности, поверх трусиков. — Скажи мне, скольким доводилось прикасаться к твоей сладкой маленькой киске.
Элоиза качает головой, но я просовываю палец ей под трусики и слегка касаюсь твердого клитора, и она ахает.
— Если ты мне не скажешь, всё закончится прямо сейчас.
— Не останавливайся.
— Сколько?
Она всхлипывает, с трудом сглатывает и говорит:
— Один.
Блять. Один?
Но тут я вспоминаю, что её отец держал всё под железным контролем, и удивительно, что вообще кто-то смог ее заполучить.
Он продал ее мужчине, который хотел девственницу? Да пошел он, ублюдок.
Она моя.
Я просовываю палец в ее влажное лоно. Она прижимается лицом к моей груди и глубоко стонет, пока ее напряженные мышцы пульсируют вокруг меня.
— Черт, детка. Ты такая тугая.
— Пожалуйста, не останавливайся.
Она двигает бедрами, насаживаясь на меня до первой фаланги. Я не могу дождаться, когда это будет мой член.
К первому пальцу присоединяется второй, и она снова стонет.
— Роум.
— Вот так. Назови мое имя, Светлячок. Кто трахает тебя пальцами у этой двери?
— Роум, — она поднимает голову, чтобы посмотреть на меня. — Ты.
Я слегка кусаю её за подбородок, и я знаю, что она хочет, чтобы я её поцеловал.
Но я обожаю доводить её до предела.
Так что пока она этого не получит.
— Черт, да ты вся мокрая. Тебе нужно, чтобы я позаботился об этом, Элоиза?
Она кивает, и ее рот приоткрывается, когда я накрываю ее клитор большим пальцем и вожу им взад-вперед. Моя рука вся в ее соках, и меня так и тянет расстегнуть брюки и взять ее прямо здесь.
Но потом я чувствую, как она дрожит, ее щеки краснеют еще сильнее, а глаза стекленеют.
— Вот оно. — Я не могу отвести глаз от ее совершенного, выразительного лица. — Правильно, давай, детка. Это то, что тебе было нужно, так возьми это. Кончи для меня.
Она кричит, нисколько не заботясь о том, услышит ли кто-нибудь.
Не услышат.
Ее тело дергается, киска сильно сжимается, и она разваливается на части от оргазма.
— Потрясающе, — шепчу я, целуя ее в шею и высвобождая руку, затем подношу пальцы к губам и пробую ее на вкус.
Чертовски сладкая.
Она бледнеет, наблюдая, как я слизываю каждую каплю, словно никто до меня не пробовал ее на вкус.
— Разве он не делал этого для тебя, Элоиза?