Роум отходит от меня на несколько шагов, потом оборачивается.
— Что еще?
Я хмурюсь.
— Что ты имеешь в виду?
— Я хочу знать абсолютно все, что он с тобой сделал. Я видел синяки. Теперь знаю про плечо. Что еще, Элоиза?
— У меня на пояснице шрам. — Роум рычит. — От ножа. Но в основном это были пощечины. Иногда он бил меня, а когда я падала, пинал по ребрам. Это ты и видел. Уже почти прошло и больше не болит.
— Что-нибудь еще?
Я тянусь к нему, беру за руку, и слегка сжимаю, прежде чем вернуться на свое место за кухонным столом и заняться пастой.
— В основном, это было психологическое насилие. Я видела, как пытали мужчин, как их резали, как они истекали кровью, и все такое.
— Когда он начал так с тобой обращаться? — его голос звучит жестко и низко.
— Я была маленькой, — сдуваю прядь волос с лица, вспоминая. Это началось незадолго до смерти моей мамы. — Лет в восемь-девять.
— Черт, — шепчет он.
— Да, некоторые девочки ходили на танцы, и я видела, как мужчины теряли пальцы. Он никогда не заставлял меня делать это, но только потому, что сам получал от пыток удовольствие. Он всегда говорил, что моя идиотка-мать так и не родила ему сына, поэтому у него нет законного наследника, и я должна стать им. Но давай честно: я бы ничего не унаследовала. Женщины не становятся донами. Тот, за кого он заставил бы меня выйти замуж, взял бы на себя управление семьей. Ему просто нравилось причинять мне боль. Наблюдение за тем, как умирают люди, разрывало меня на части, пока я не стала подростком, и тогда я научилась отключать свой мозг и абстрагироваться.
Я качаю головой, пока вручную смешиваю яйца и муку. Это моя любимая часть. Обожаю пачкать руки на кухне.
— Почему мы начали говорить об этом? — спрашиваю, нахмурившись.
— Ты сказала, что предпочитаешь этого не видеть, — напоминает он.
— Ах, да. Ты можешь говорить мне, что ты плохой человек, что, когда ты не со мной, ты занимаешься наркоторговлей, отмыванием денег или чем-то еще в этом роде. И из-за этого гибнут люди, потому что они глупы, вероломны и принимают неверные решения. Но если тебе все равно, то я лучше буду работать в твоем замечательном баре, готовить на этой великолепной кухне и быть с тобой всякий раз, когда смогу. Только, пожалуйста, будь осторожен.
У меня сложилось впечатление, что Роуму важно, чтобы я прямо говорила, чего хочу. Для меня это в новинку, и, возможно, для такого человека, как он, я всего лишь новая блестящая игрушка, которую он в итоге выбросит, несмотря на все его слова. Но гнев, который я видела в его глазах из-за того, что сделал мой отец? Я не могу отрицать, что это было приятно. Я знаю, что Роум тоже жестокий человек, и всё, на что я могу надеяться — что он держит слово и что ему можно доверять.
Я никогда не встречала мужчину, которому могла бы доверять.
Это его дом, его мир, а значит, и его правила, но я надеюсь, что он будет уважать мои, пока я здесь.
— У меня есть два правила, Роум: никогда не поднимай на меня руку. И если собираешься трахать других женщин, делай это скрытно. Для меня это принципиально.
Он подходит ко мне и обхватывает мое лицо ладонями.
— Ты со мной, а значит, ты в опасности. С этим ничего не поделать. Я бы ушел из этой жизни, если бы мог, но не могу.
— Я знаю.
— Но со мной ты всегда в безопасности. Есть причины, по которым для меня важно, чтобы ты была в безопасности. Никто никогда не поднимет на тебя руку в гневе. Если только смерть не постучится в нашу дверь, я сделаю всё, чтобы тебе больше никогда не пришлось видеть кровь. Но мне нужно знать, что если вдруг что-то случится, ты сможешь защитить себя, если я не смогу до тебя добраться.
— Я умею стрелять и немного владею самообороной. Не идеально, но… врезать по лодыжке или заехать коленом по яйцам — с этим у меня всё отлично.
Его брови взлетают вверх.
— Люди моего отца вели себя слишком дружелюбно.
— Черт.
— Я не хрупкая фиалка, — ухмыляюсь и приподнимаюсь на цыпочки, собираясь его поцеловать, но всё равно не дотягиваюсь, а руки в липком тесте для пасты. — Эй, наклонись.
— Не сейчас. Тот второй момент про измены? Это не случится. Я не хочу никого другого, и если я беру на себя обязательства, то всерьёз.
— Прошло всего несколько дней, Роум, — я качаю головой, но он крепко держит меня. — Серьезно, прошло совсем немного времени. Возможно, у нас ничего не выйдет.
— Неважно, сколько времени прошло. Я знаю. У нас обоих больше никогда никого не будет.
Я прерывисто вздыхаю, прежде чем он дважды касается моих губ своими и отстраняется.