Я только что поставила на плиту кастрюлю с водой, чтобы сварить пасту, достала из холодильника несколько кусков сыра, чтобы натереть их, и повернулась к острову, где сидит Роум и наблюдает за мной.
На нем только черные домашние штаны. Торс обнажен, и все его восхитительные татуировки выставлены напоказ, только для меня.
— Ты сделал это специально? — спрашиваю я, ставя терку на пластиковую разделочную доску.
— Что именно? — спрашивает он без тени эмоций на лице.
Я скольжу взглядом по его телу, рассматривая татуировки и мышцы, и прикусываю губу, потому что, черт возьми, он прекрасен. Когда снова смотрю ему в лицо, он улыбается мне.
— Ты сделал это специально, — со смехом подтверждаю я. — Не то чтобы я жаловалась.
Он упирается локтями в столешницу и подпирает подбородок руками.
— Ты надела мою рубашку, Светлячок. У меня не было выбора.
Я смотрю на черную рубашку на пуговицах, которую схватила из его шкафа, прежде чем спуститься вниз.
— У тебя таких еще сотня. Она удобная и пахнет тобой, — подношу воротник к носу и глубоко вдыхаю. — Я бы в ней жила.
— И я трахну тебя в ней перед сном.
Боже, то, как он произносит слово «трахаться», должно быть уголовно наказуемо.
От этого мне хочется просто лечь и раздвинуть перед ним ноги. Прямо сейчас я хочу обойти этот остров, забраться к нему на колени и позволить ему обнять меня.
Просто обнять.
Потому что нет ничего приятнее, чем быть в объятиях Роума, а после всего, через что я прошла сегодня вечером со Скарлетт и мэром, мне бы не помешали объятия.
Но сначала еда.
Я приподнимаю бровь и возвращаюсь к делу.
— Что ж, может, мне стоит почаще носить твою одежду.
Он ухмыляется, его взгляд скользит вниз, к моему декольте, которое отчетливо видно, потому что я не застегнула рубашку до конца.
— Пока всё это не закончилось тем, что ты перегнёшь меня через столешницу, у меня к тебе есть вопросы, — говорю я, и его взгляд снова поднимается к моему.
— Можешь спрашивать меня о чем угодно.
Я беру стакан с водой и делаю глоток, не сводя с него глаз.
— Ты загадочный. Немного сбивающий с толку.
— Почему?
— Ты крупный игрок в организованной преступности, — говорю я так просто, словно сообщаю, что он зарабатывает на жизнь продажей подержанных машин, — и, скорее всего, убиваешь людей, не задумываясь. По моему опыту, у таких, как ты, нет слабых мест.
— Ты что-то пытаешься сказать?
Я смеюсь и начинаю натирать сыр.
— Как ты стал владельцем клуба? Я вижу, что это не просто прикрытие для тебя. Не просто способ вести свои ганстерские дела.
— Гангстерские, — мурлычет он. — Мне нравится, как это звучит.
— Тебе это небезразлично, — продолжаю я. — Тебе небезразличны люди, которые там находятся. Я и раньше это чувствовала, но после того, что случилось сегодня со Скарлетт, это стало еще очевиднее.
Из его глаз уходит веселье, и мне хочется взять свои слова обратно. Но я хочу знать. Я влюбляюсь в него, и мне нужно понять, что им движет. Что делает его таким, какой он есть.
Я хочу знать все, а не только то, насколько он хорош в постели или как он меня оберегает.
— Если я отвечаю на вопросы, то и ты ответь, — говорит он.
— Справедливо. Я согласна. Начинай.
— Во-первых, ты единственный человек в этом мире, который может что-то от меня требовать. Я хочу, чтобы ты это понимала. Больше никто не указывает мне, что делать.
— Даже Карсон, Джулиан или Матео?
— Мы не отдаем друг другу приказов, — говорит он, качая головой.
— Ух ты, я могу прикасаться к тебе и командовать тобой.
Он моргает.
— Нет. Ты можешь требовать, Светлячок.
Я ухмыляюсь.
— Знаю, я просто шучу. Ладно, пожалуйста, расскажи.
Он вздыхает и смотрит, как я натираю сыр на терке.
— Моя мама была проституткой, — наконец говорит он, и я удивленно замираю. Не знаю, откуда у меня сложилось такое представление о Роуме, но, наверное, я думала, что его семья связана с организованной преступностью, как и моя. — Я не знаю, кто был мой отец. Скорее всего, какой-нибудь клиент. Она, наверное, либо не могла позволить себе контрацептивы, либо они просто не сработали.
Я продолжаю тереть, не желая, чтобы он замолчал. Его голос звучит ровно, без эмоций, и я вижу, что он не ищет жалости. Но по тому, как он сжимает кулаки, положив их на столешницу, я понимаю, что этот разговор дается ему нелегко.
— Значит, она была матерью-одиночкой, — говорю, потянувшись за еще одним куском сыра.
— Да. И у нее это хорошо получалось. Я ни в чем не нуждался. Не пойми меня неправильно, мы были пиздец как бедны. Я носил кучу поношенной одежды. Но я никогда не пропускал школу или обед, и я знал, что она любит меня. Нам было весело вместе. Она не была наркоманкой или алкоголичкой, но она была совсем молодой. Ей было всего пятнадцать, когда она родила меня. Она сбежала из дома, потому что ее отец был жестоким куском дерьма. Я никогда с ними не встречался.