Эмилия прожигает меня взглядом внимательных карих глаз и даже на мгновение перестает шинковать шампиньоны.
— А ты, я смотрю, любишь экстрим, потому что все время нарываешься на оплеуху.
— Я люблю достойных соперников, — отвечаю я и пародирую фехтовальный поклон.
— Разве твой брат не достойный соперник? — Эмилия вскидывает брови.
— Уилл, он… Мы с ним слишком разные.
— Мне как раз показалось, что очень похожи.
Я нахожу в шкафчике под раковиной тряпку и принимаюсь неспешно протирать рабочую поверхность. И почему мне раньше никто не сказал, что подобные занятия так успокаивают?
— Может, поэтому и разные, — отвечаю я. — Мы были очень близки до смерти Беатрис. Потом каждый пошел своей дорогой. Думаю, это потому, что мы уж очень сильно напоминали друг другу о прошлой жизни.
— Ты очень любил ее, да? — несмело спрашивает Эмилия.
Она ступает на ту землю, где до этого не была нога ни одного живого человека — это достижение посерьезней, чем дважды прокатиться со мной в машине.
— Она была для меня… — я выдыхаю, — настоящим другом. Они с отцом души друг в друге не чаяли, во что сейчас с трудом верится, к сожалению. И знаешь, я всегда думал, что если и встречу свою любовь, это будет нечто похожее. Но другие девушки — прости, Эмилия... — Я поднимаю в воздух ладони, поймав ее недоуменный взгляд: — Совсем пустые.
— И я пустая? — небрежно интересуется она.
— Ты... — начинаю я, но девушка тут же меня перебивает:
— Ничего страшного. — Эмилия пытается приободриться, но я вижу, что мои слова ее задели. — Мне тоже не попадалось много достойных парней. Кроме Питера, разумеется.
Как же меня бесит этот парень. Ни разу его не видел, а уже хочется сделать из него боксерскую грушу.
— Ага… — я сглатываю ком в горле, — и почему же вы не встречаетесь?
— Мы друзья, — отвечает Эмилия таким снисходительным тоном, будто я не знаю, сколько будет дважды два.
О нет, милая моя, таблицу умножения придется переучивать именно тебе.
Я фыркаю.
— Друзья.
— Если ты не веришь в дружбу между мужчиной и женщиной, это не значит, что ее нет.
— Он гей?
— В смысле? — не понимает она.
— Я спрашиваю, он гей? Потому что если нет, то готов поспорить на те самые злополучные полмиллиона, что никакой он тебе не друг.
— Да пошел ты, — полушутливо обижается Эмилия.
Она ставит блюдо в духовку, отряхивает руки и снимает с себя фартук. Как же мило и по-домашнему она смотрится на моей кухне! Странно... Я глупо замираю, разглядывая ее блестящие глаза, очаровательную полуулыбку...
— Но мы же с тобой как-то общаемся, — внезапно выдает Эмми, и у меня чуть почва не уходит из-под ног. — И ни у одного нет к другому чувств.
Ага.
— Конечно, — равнодушно соглашаюсь я, хотя в груди так и вспыхивает колючая обида и непонятно откуда взявшееся разочарование. — Никакого физического притяжения.
— Вот точно. Никакого… — Она не успевает договорить, а я уже стою рядом с ней. Сам не понимаю, как оказываюсь так близко. Девушка робко замолкает, а я сглатываю, наблюдая за ее пухлыми губами и милым личиком, таким притягательным и испуганным. Не припоминаю, чтобы мне приходилось сдерживаться в своих эмоциях, давать заднюю, особенно, когда ощутить тепло женского тела хотелось так сильно, но…
— Я просто проверил, — нахально улыбаюсь я. — И правда, никакого.
— Дурак, — хрипло отрезает Эмми, и я отстраняюсь, чувствуя, как горит все тело. Черт возьми, почему же меня так тянет к этой девушке?
Эмилия накрывает на стол, а я отправляюсь в подвал за вином. Кто бы мог подумать, что когда-нибудь я буду пить его здесь не в одиночестве.
Остаток ужина проходит в обстановке белого флага: мы шутим, смеемся, пьем вино (я только полбокала, потому что предстоит обратная дорога) и делаем вид, будто нас не связывает материальная договоренность.
— Слушай, — говорит Эмилия, поднимая бокал, — я тут поняла, что мы, оказывается, можем провести больше пятнадцати минут вместе! И не свернуть друг другу шею.