Коротенькое.
— Очень коротенькое, — я облизнулся.
Гретхен предостерегающе сверкнула очами.
— В этом платье я на ярмарки летаю, — матушка покачала головой.
— Не волнуйся, мама, — Гретхен назвала мою матушку мамой.
С большой долей иронии назвала. — Я же верну платьице.
Когда из леса вернусь.
Не останемся же я и мой муж в лесу навечно.
— Я только забочусь о том, чтобы тебя комары не покусали, — матушка заскрипела зубами. — Ведь платьице коротенькое.
— Меня комары не кусают, — Гретхен торжествовала. — Даже, если я голая в лесу собираю грибы.
Комары меня любят.
А ТЕХ, КОГО ЛЮБЯТ, БОЛЬНО НЕ КУСАЮТ.
— Возьмите по кусочку хлеба, — отец прокашлялся. — Но не съешьте сразу.
Раньше времени не съешьте.
Ведь больше ничего не получите.
А сейчас…
Отправляемся в условленное место.
Я поведу.
Потому что знаю дорогу.
— Ах, как мило, — Гретхен побежала к лесу.
Первая.
Наклонилась. — Цветочек!
Изумительный аромат.
— Поправь платье, бесстыдница, — моя матушка зашипела. — Задницу оголила.
Все напоказ.
— Разве, — Гретхен выпрямилась.
Задорно засмеялась.
И тут…
Ее груди выскочили из платьица. — А я и не замечаю.
— Мне нравится, — отец пробормотал.
— ВОТ, ПОТОМУ ЧТО ТЕБЕ НРАВИТСЯ, ЭТО И НЕ НАДО.
Мы прошли еще метров сто.
Гретхен снова наклонилась:
— Грибочек!
— Да что же это творится, — матушка всплеснула руками. — Я больше не могу быть рядом с этой бесстыжей.
— Зато ее комары не кусают, — я заметил. — Нас облепили комары.
А Гретхен — чистенькая.
Любят ее комарики.
— И я ее люблю, — отец бухнул.
Я же думал о камнях.
И о дороге домой.
Мы шли по лесу.
Я оглянулся.
Бросил камешек на землю.
Отец что-то заподозрил:
— Сын мой пан Гродзянский младший. — Что ты все время останавливаешься?
И отстаешь?
Не зевай.
— Отец!
А ты — глазастый.
Как успеваешь одновременно следить за мной и за Гретхен?
— Он еще и за своей кожей следит, — Гретхен захихикала.
Наклонилась. — Ошпаренная кожа кусками слезает.
Обнажает голое мясо.
Голое мясо — лакомство для комаров.
— Твое мясо, Гретхен, комаров не прельщает, — я снова остановился.
— Что опять? — Отец прищурился.
— Ах, батюшка, — я засюсюкал.
Как маленькому. — Я все гляжу на нашего батрака Алехандро.
Он загорает на крыше.
На крыше дома нашего.
Будто хочет мне сказать «прощай».
ПРОЩАЙ — ЗВУЧИТ ОПТИМИСТИЧНО.
— Эх, ты дурень, сын мой пан Гродзянский младший, — отец заржал. — Это не Алехандро загорает на крыше.
Фирс к трубе прислонился.
Сверху выглядывает все.
Хочет снова что-то украсть. — Отец повернулся к Гретхен.
А я не на крышу смотрел.
Я доставал из мешка камешки.
И помечал дорогу.
Пришли мы в самую чащу.
Очень чаща.
Сверх чаща леса.
— Сын мой пан Гродзянский младший.
Гретхен.
Собирайте хворост.
Я разведу костер.
Чтобы вы не озябли.
— Отец!
Лето в лесу.
Жарища.
— Ваш отец — дурень.
Самогон у него последние мозги забрал, — матушка засмеялась.
Натужно смеялась.
Через силу. — Костер нужен, чтобы я кабана зажарила.
Сейчас мы с отцом кабана поймаем.
А вы огонь готовьте.
Кабан, зажаренный над костром.
Мясо дикого кабана полезное.
Хотя в нем много паразитов.
НУЖНО ЕСТЬ ВСЕ, ЧТОБЫ ВЫЖИТЬ.
Отец и матушка скрылись в чаще.
— Ну, чем займемся, — я взял Гретхен за руку. — Мои родители не вернутся.
Они уверены, что мы не найдем дорогу назад.
Я же разбросал камешки.
По камням ночью придем домой.
— Чем займемся? — Гретхен подмигнула мне. — Хворост начнем собирать.
— Сама ты хворост! — Я повалил Гретхен на траву.
Гретхен не сопротивлялась.
Наоборот.
Она ждала.
Мы отдохнули, как следует.
— Гретхен?
— Да, муж мой.
— Все время слышен стук.
Будто моя матушка топором разделывает тушу кабана.
Неужели, кабан настолько большой?
И…
Может быть, мои родители передумали.
И не станут нас бросать в лесу.
Возьмут домой обратно?
— КТО ЗАДУМАЛ УБИТЬ, ТОТ НАЗАД НЕ ПОЙДЕТ.
— Гретхен, Гретхен.
Надо верить людям. — Я поднялся.
Направился на стук топора. — Ля, Гретхен.
Посмотри на это чудо.
Мои родители привязали к ветке чурбан.
Чурбан старый.
Высохший.
Легкий.
Он раскачивается по ветру.
И стучит о дерево.
Ловко придумали.
ЧТО ТОЛЬКО НЕ ПРИДУМЫВАЮТ, ЧТОБЫ УБИТЬ.
— Муж мой пан Гродзянский младший.