— Снова твои родители — гады, — Гретхен не могла успокоиться. — Убить нас хотят.
— Не плачь, Гретхен.
Я выручил нас в прошлый раз.
Выручу и в этот. — Я допил самогон.
Гретхен заснула.
Я хотел выйти из дома.
За камнями.
Как в прошлый раз.
Но ноги не слушались меня.
Я упал на пол.
И тоже заснул.
ПЬЯНЫЙ ДОЛЖЕН СПАТЬ.
Ранним утром матушка разбудила нас.
Дала по куску хлеба.
Я подумал:
«То, что матушка и отец хотят нас убить — одно.
А то — что последним хлебом поделились с нами — другое.
Добрые они».
По дороге в лес и по дороге в лесу я крошил хлебные крошки в кармане.
И бросал на дорогу.
Чтобы по крошкам найти путь домой.
ХЛЕБ К ЖИЛЬЮ ПРИВЕДЕТ.
— Что же ты, сын мой пан Гродзянский младший, все оглядываешься и останавливаешься? — Отец снова заподозрил подвох. — Ступай своей дорогой.
В лес ступай.
— Батюшка!
Я все смотрю на батрака Алехандро.
Он загорает на крыше нашего дома.
Будто со мной прощается.
— Дурак ты, — отец засмеялся. — Это не Алехандро.
Это Фирс голубей гоняет.
В утреннем солнце нос Фирса блестит.
— Что же вы этих голубей не едите?
— Фирс не дает.
А голуби только его одного к себе подпускают.
Вот мы и голодаем.
— Что же вы сами голубей не разводите?
— Я – лес рублю, — матушка оглянулась на отца. — А твой отец пьет с утра до вечера.
Некогда нам птиц разводить.
— Ужас! — я бросал крошки.
Бросал и бросал.
Завели нас в лес.
Мы там еще не бывали.
Отец развел большой костер.
В ЛЕСУ БЕЗ КОСТРА, ВСЕ РАВНО, ЧТО В ПОЛЕ БЕЗ ЖЕНЫ.
Отец говорит:
— Сын мой пан Гродзянский младший.
И ты — Гретхен.
Садитесь у костра.
Спойте что-нибудь.
У КОСТРА ВСЕГДА ПОЮТ.
Я с матерью пойду в лес.
Дрова рубить.
— Отец, — я зевнул. — Ты совсем заврался.
Во-первых, ты никогда не работал.
И работать не собираешься.
Видите ли, он пойдет дрова рубить.
Ты не знаешь, с какой стороны к топору подойти.
И зачем вам идти в лес?
Мы же в лесу.
Чем вам этот лес не лес?
— Не спорь с отцом, — матушка на меня прикрикнула.
— Идите!
Рубите! — Я махнул рукой.
Завалился отдыхать у костра.
Потому что у огня комаров меньше.
Родители ушли.
Гретхен поделилась со мной хлебом.
Ведь свой хлеб я на крошки разбросал.
— Что, жена моя Гретхен?
Пойдем?
Родители, разумеется, не вернутся за нами.
Не возьмут нас с собой.
Надо же придумали — далеко в лес зайти, чтобы дрова рубить.
Дрова нужно рубить по краю леса.
Чтобы носить удобно было.
— Ты прав, пан Гродзянский младший, — Гретхен прилегла рядом со мной. — Но мы не пойдем никуда.
Пока не пойдем.
Ведь мы должны выждать.
Лучше выспимся.
— С тобой не выспишься, Гретхен, — я прижался к жене.
Она задышала.
Тяжело задышала.
Порывисто.
Ну, как тут спать?
Все же мы заснули.
Потом.
Позже.
Проснулись вечером.
Затем снова спали.
Среди ночи проснулись окончательно.
Холодно ночью.
Страшно спать в холоде.
Я стал утешать жену:
— Подожди, Гретхен.
Скоро луна встанет.
В ее свете будут видны хлебные крошки.
Я разбросал крошки, чтобы по ним домой вернуться?
— Ты? — Гретхен даже приподнялась на локте. — Не камни разбрасывал?
А хлебные крошки?
Ты сдурел, муж мой пан Гродзянский младший?!
Птицы крошки склюют.
Муравьи лесные хлеб растаскают по норам.
Мы не найдем ни крошки.
Я думала, что ты снова камни разбросаешь.
Муравьи не едят камни.
Птицы камни не клюют.
БЫЛ БЫ УМ, БЫЛА БЫ ДОРОГА.
— Гретхен! — Я рассердился. — Не бурчи.
Во-первых, ты за меня замуж пошла не из-за моего ума.
Во-вторых.
Я хоть хлебные крошки разбрасывал.
А ты, что делала?
ЕСЛИ НИЧЕГО НЕ ДЕЛАЕШЬ, ТО НЕ РУГАЙ ТЕХ, КТО ДЕЛАЕТ.
Какая тебе разница?
Найдем дорогу?
Или не найдем? — Я поднялся.
Отправился искать хлебные крошки.
Гретхен шла за мной.
Покорно шла.
Как и полагается мужней жене.
— Мда!
ЛУНА ВЗОШЛА, А ХЛЕБА НЕТ.
Обойдемся без крошек. — Я почесал затылок. — Не хватало еще нам — молодым и красивым — крошками побираться.
Будем считать, что я доброе дело совершил.
Птиц накормил.
Птиц в лесу тысячи.
Вот и полакомились они нашим хлебом.
Доброе дело всегда зачтется.
ЕСЛИ ПОЙДЕМ, ТО ЧТО-НИБУДЬ НАЙДЕМ.
Мы шли.
Но не находили дорогу.
Пришлось идти ночь.
Целую ночь.
И целый день.
С утра до вечера.
Делали небольшие остановки на любовь.
Но выбраться из леса мы не могли.