ЗУБЫ ДЕВУШКИ НЕ ЛОМАЮТСЯ.
— Пора, пан Гродзянский младший, — хозяйка пряничного домика сжала мою руку. — Она повела меня на верх.
Вверх по лестнице.
Здоровалась по пути с гостями.
Ее хорошо знали.
На втором этаже было много комнат.
Почти необставленные.
Только кровати.
Хозяйка провела меня в спальню.
Спальня завалена верхней одеждой.
— А где Гретхен? — Я вертел головой.
— Гретхен не пропадет, — хозяйка пряничного домика ущипнула меня. — А ты можешь пропасть, пан Гродзянский младший.
КОГДА ПРОПАДАЕШЬ, ТО ДОЛЖЕН ПОМНИТЬ, ГДЕ НАЙТИ СЕБЯ.
В углу две девушки смотрели в глаза друг дружке.
На краю кровати спала обнаженная нимфа.
Хозяйка пряничного домика сняла корсет.
Была по пояс обнаженная.
— Мне кажется, что мой корсет, — она улыбнулась.
Улыбнулась мне.
У меня появилась надежда. — Мой корсет выглядит здесь неуместно.
Неуместно роскошно.
— У тебя прекрасный вид.
— Спустимся вниз.
В левую комнату. — Она повела меня по лестнице вниз.
Зачем тогда поднимались?
Чтобы она сняла корсет?
Глупость.
Или здесь воруют?
Воруют корсеты.
Девушка с голубыми волосами закончила стриптиз
Она сидела на полу.
Схватила меня за ногу.
— Эй, давай побалуемся.
Хочешь меня? — У девушки заплетался язык. — У меня прекрасное тело.
А у тебя? — Она запустила руку мне под платье.
С учетом того, что я находился в полной готовности.
В полной боевой готовности. — Ого! — Девушка округлила глаза. — Да у тебя…
Не может быть.
Я не отпущу тебя, пока ты меня не…
НЕ ОТПУЩУ, ПОКА НЕ ВЫСОСУ ИЗ ТЕБЯ ВСЕ СОКИ.
— Рогнеда, — хозяйка пряничного домика оттеснила девушку от меня. — Не тронь чужое.
Оно — моё.
Мы направились к столу с напитками.
— Только не пей, — хозяйка пряничного домика поучала меня.
— ПЬЯНЫМ В КАРТАХ НЕЧЕГО ДЕЛАТЬ, КРОМЕ КАК ПРОИГРЫВАТЬ.
— А ты — хорошенький, — меня облапил толстяк.
Он вынырнул из-за портьеры. — Или — хорошенькая.
Кто ты? — На лице толстяка блестели конфети из фольги.
Изо рта пахло греческими орехами. — Хочешь выпить?
— Я не пью, — я пропищал.
Старался избегать его дыхания.
И взгляда его избегал.
Толстяк плеснул виски.
В серебряный кубок.
Залпом выпил.
— Идём танцевать.
Без трусов. — Толстяк положил руку мне на талию.
На то, место, где у меня талия.
Я ощутил жар его ладони.
Жар проникал сквозь шелк платья.
До кожи проникал.
— Милый, — я пытался освободиться. — Не сейчас.
— Я сделаю тебе больно, — толстяк запыхтел.
Закусил нижнюю губу.
ТОЛСТЫЕ – НЕЖНЫЕ, НО ХОТЯТ ПРИЧИНИТЬ БОЛЬ ДРУГИМ.
— А, если я тебе? — Я рассердился.
Я — не кукла.
Я поднял край платья.
Чтобы испугать толстяка.
Но он не испугался.
Наоборот.
— С величайшим удовольствием, — глаза толстяка заблестели.
— Рахильо, — хозяйка пряничного домика вмешалась. — Это моя игрушка.
— Весь?
— Что весь?
— Весь — твоя игрушка?
Или только его пенис принадлежит тебе?
— Он – мой раб, — хозяйка пряничного домика набросила мне на шею поводок.
Потянула.
Я стал задыхаться.
— О!
Так он — твой? — Рахильо вздохнул. — Не понимаю, что они в тебе находят.
— Что во мне находят? — Хозяйка пряничного домика рассмеялась. — Ничего особенно во мне не находят.
Кроме…
Разве что — моя молодость.
Моя красота.
Моя нежность.
Мои длинные ноги.
Мои упругие большие груди.
Мои узкие бедра.
Мои безумно большие деньги.
А так — больше ничего.
Наверное.
— Ты — прекрасна! — Рахильо вытер рот пухлой рукой.
Этой же рукой схватил проходящую девушку за попку.
Сильно схватил.
Девушка даже не отреагировала.
Может быть, и не заметила.
Погружена в свои мысли.
КОГДА ЗАДУМЫВАЕШЬСЯ, ТО МОЖЕШЬ НЕ ЗАМЕТИТЬ, КАК ТЕБЯ УЖЕ ИСПОЛЬЗУЮТ.
— Значит, он — твой раб, — Рахильо усмехнулся.
— Не обращайте на меня внимания, — я кокетничал.
— Раб.
Ты просто великолепен, — этот Рахильо, похоже, влюбился в меня. — Тебе это известно? — Он взял меня за руку.
— Спасибо, — я хихикал.
Хозяйка пряничного домика налила в два бокала.
Мне — яблочный сок.
Рахильо — виски.
Виски по цвету неотличимо от яблочного сока.
Или — наоборот.
Яблочный сок не отличим по цвету от виски.
Стакан с виски протянула Рахильо.
Мне — яблочный сок.
Сок под видом виски.
Хозяйка пряничного домика хотела напоить Рахильо.
Он быстро осушил бокал.
Я тоже отпил.
Сморщился.
Словно пил виски.
— Я говорил, что ты великолепен? — Рахильо смотрел на меня. — А то я забываю.