За дверью — резкое вздрагивание. Слышно даже сквозь дерево.
«Тут доставка пиццы. Вы заказывали?»
Голос за дверью срывается от страха и непонимания:
«Я-я не заказывал никакую пиццу!»
«Как не заказывали? — нарочито скучающим тоном переспрашиваю я. — У меня заказ именно на это имя. Прошу, откройте дверь, мне нужно подтверждение.»
Он голодает. Он в бегах, боится показаться на улице, а этот мотель у обочины, где кроме заправки ничего нет… Да, он голоден. И одинок. И напуган до смерти. Жалость? Нет. Просто констатация факторов.
Слышу, как щелкает замок. Он сломался. Сдался. Это была его последняя ошибка.
Дверь открылась.
Он стоял на пороге — бледный, испуганный, с пустым взглядом. От него пахло потом и страхом. Я вошла, и дверь закрылась за моей спиной с тихим щелчком.
«Пиццы нет, — сказала я, глядя на него своими пустыми глазами. — Но разговор будет.»
Один точный удар тяжелым предметом — и он без сознания. Я закрыла дверь. Действия доведены до автоматизма: усадила его на стул, привязала. Поднявшись, выдохнула, потянулась, разминая спину. Тяжелый вы, Роберт.
«Приходите поскорее в сознание, — сказала я в тишину комнаты. — Сегодня у меня настроение поболтать.»
Аккуратно расставила на столе свои инструменты. В этот момент он тяжело задышал, пытаясь что-то мычать.
«Вы проснулись.»
Его глаза метались в панике. «Кто ты, мать твою?! Отпусти меня, прошу!»
«Прошу, не кричите. Сейчас ночь, люди пытаются уснуть.»
«Ты сука! Отпусти!»
«Я могла бы просто заткнуть вам рот кляпом. Или отрезать язык. Но я хочу поговорить. Узнать вас получше. Поможете?»
«Да катись к черту!»
«Думаю, стоит сначала вас успокоить.»
Я взяла молоток. Подходила медленно. В его глазах — тот самый животный ужас, который я видела уже много раз.
«Ч-что ты хочешь делать? Эй! Эй, я тебе говорю!»
Удар. Щелчок, хруст. Запястье. Он
заорал.
«Вам стоило не дергаться. Целилась в палец. Досадная ошибка. Теперь хотите поговорить?»
Он быстро, судорожно кивнул, сжимаясь от боли.
«Начну с обычного вопроса. Вы верите в бога?»
«Д-да…»
«Хорошо. А теперь подумайте глубже: если Бог существует и видит всё, почему Он позволяет таким, как вы, ходить по земле? Почему не вмешивается сразу, в момент преступления? Это безразличие? Или тест для нас, смертных?»
Он молчал, тяжело дыша, глаза полны страха и confusion. Я ждала, давая ему время осмыслить. Тишина была моим инструментом — она заставляла их копать в себе.
«Я… я не знаю. Может, Он даёт шанс на покаяние?» — выдавил он наконец, надеясь угодить.
Я кивнула, как учитель, поощряющий ученика.
«Покаяние. Интересная идея. Но что такое покаяние без последствий? Если вы верите в Бога, то верите и в справедливость. А справедливость — это баланс. Вы взяли чужую боль — свою дочь, Клэр. Она умоляла о помощи, но система, этот “закон”, закрыла глаза за пару тысяч долларов. Если Бог не наказывает, кто должен? Люди? Или это иллюзия, и справедливость — всего лишь конструкт, который мы придумываем, чтобы не сойти с ума от хаоса?»
Его лицо исказилось — не только от боли, но от слов.
«Ты… ты сумасшедшая! Это не твоё дело судить!»
Второй удар. Второе запястье. Крик снова сорвался с его губ, но я быстро заткнула ему рот тряпкой. Подождала, пока он утихнет, и продолжила, голос ровный, как лекция.
«Судить — это человеческое. Но давайте углубимся: представьте, что нет Бога, нет загробной жизни. Тогда что? Ваши действия — просто биология, инстинкты? Или вы несёте ответственность перед миром, который вы отравляете? Если конец оправдывает средства для таких, как вы, почему не для меня? Я — средство для баланса. Ваша дочь хочет, чтобы вы горели при жизни, не после. Разве это не поэтичная справедливость? Или вы думаете, что страдание — бессмысленно, как в абсурде существования?»
Я знала, что должна чувствовать отвращение или жалость. Но ничего. Пустота.
«Знаю вашу дочь. Клэр. Отличный человек. Желаю ей поправиться. Она умоляла судью Гордона посадить вас. Доказывала, что вы виновны. Но пара тысяч долларов — и дело закрыто. А ваши «бега» — лишь потому, что судья Гордон мертв. Иначе бы гуляли на свободе.»
Я взяла нож, проверила лезвие.
«Знаете, что мне сказала ваша дочь? Что хочет убить вас собственными руками. Бог не защитил ее, когда она нуждалась. Даже если вас накажут в загробной жизни, и вы будете гореть в аду… Жертве плевать. Ей важно, чтобы обидчик горел при жизни. А не после. А теперь подумайте: если справедливость — это иллюзия, почему мы все так отчаянно в неё цепляемся? Может, потому что без неё мир — просто мясорубка, где сильные жрут слабых?»