— Так, выходит, все это правда? И мой Маруф просто некогда услышал это предание? Какое счастье!
— Вот только предание это столь древнее и столь… тайное, что я не могу представить, где мог услышать его обычный — прости, девочка, — башмачник. Пусть и тот, который знает обо всем на свете.
Алмас лишь пожала плечами. Горло саднило от долгого рассказа, и она с видимым удовольствием сделала несколько глотков ароматного сока.
— Теперь, Алмас, я понимаю, почему так сердита твоя матушка.
— Правда? Объясни мне, добрая Хатидже. Ибо сердце мое изболелось — я не могу обидеть мать невниманием, не могу обидеть мужа, ибо он ничем не заслужил этого. А защищать его перед ней, а ее перед ним, становится с каждым днем все тяжелее.
— Увы, девочка, такова доля любой женщины, если она любимая дочь и любимая жена. Ревность делает твоих близких жестокими и не щадит в первую очередь тебя саму.
— Ревность?
— Конечно. Всего на миг представь себя на месте своей матушки. Некогда она была для тебя всем — защищала, оберегала, следила за здоровьем, кормила и одевала. Взамен требовала лишь одного — ответной любви. Такой, как она сама понимает эту самую дочернюю любовь. Но ты выросла, и теперь мир раскрылся перед тобой куда шире, чем она, почтенная Саида, могла представить в самом кошмарном из своих снов. И теперь ты уже не ей, а кому-то другому посвящаешь всю себя, отдаешь все силы и всю любовь.
— Но ведь я отдаю ее своим детям и своему мужу! Почему же она столь ревнива?
— Потому что думает: вернув тебя домой, вновь станет для тебя всем и будет получать все твое внимание и всю твою любовь…
Алмас задумалась. В словах Хатидже не было откровений, не было и магических тайн — лишь обычная житейская правда. «Быть может, — подумала она, — стоит быть помягче с матушкой? Она такова, какова есть… И бороться с этим глупо и бессмысленно…»
— А что же, по-твоему, движет моим мужем?
— Та же ревность. Он хочет, чтобы ты внимала только ему, ублажала только его. Чтобы ему одному принадлежала твоя душа…
— Но это же невозможно, уважаемая! Они же не могут разорвать меня!
— Увы, это так. Но, поверь, девочка, тебе придется смириться с этим, не пытаться выгораживать мать перед мужем, а мужа перед матерью. Пусть они договорятся сами.
— А если они не захотят?
Хатидже улыбнулась.
— Не торопись, красавица. Время уладит и эту неприятность. Ну, или мы чуть поможем ему. Но не сейчас. Ибо твоя нынешняя забота куда важнее — и, думаю, ее разгадка многократно удивит нас обеих.
— Ты уже что-то поняла, добрая колдунья? Можешь успокоить меня?
Колдунья отрицательно покачала головой.
— Увы, малышка, пока я могу сказать тебе лишь одно — я не вижу вмешательства слуг Иблиса Проклятого в судьбу твоего мужа. Не удивляйся — после твоего ухода я советовалась с колдовскими книгами. И ни одна из них не сказала мне, что знания, пусть даже появляющиеся неизвестно как и неизвестно откуда, — это проявление коварства врага всего сущего. Более того, это может быть даже его карой. Но карает Иблис — сама понимаешь — тех, кто прогневал его.
— Прогневал?
Алмас побледнела. «Прогневать самого врага всего сущего! Что же такого натворил мой глупый Маруф, чтобы сам носитель зла обратил на него свой гневный взгляд! Аллах всесильный…»
— Не пугайся раньше времени, девочка. Быть врагом врага сущего — совсем неплохой удел для слабого человеческого существа, верно? Но, думаю, вовсе не козни Иблиса Проклятого виновны в знаниях твоего мужа. Да разве это так плохо — много знать?
Алмас лишь пожала плечами. Она уже не знала, что хорошо и что плохо. Слова Хатидже и утешали и пугали одновременно. Она и готова была отказаться от разгадки, но любопытство просто сжигало ее изнутри. Теперь-то она непременно придет сюда снова! Пусть лишь для того, чтобы просто поведать о матери и муже, об их постоянных ссорах и дрязгах. Кто знает, может быть…
Пришедшая мысль испугала Алмас настолько, что она решилась задать вопрос Хатидже.
— Ты говоришь, уважаемая, что знания могут быть проклятием врага всего сущего, верно?
— Да, девочка.
— Но ведь и моя матушка, о Аллах всесильный и всемилостивый, тоже знает удивительно много! Выходит, ее тоже мог проклясть он, Иблис? И теперь два моих самых близких человека ссорятся, не понимая, что столь сильно притягивает их друг к другу, не осознавая, что судьба не зря свела их?