Монетка блеснула благородным золотом, и мальчишка, раскрывший было рот, низко поклонился и убежал.
— Зачем же ты, глупый толстый Максуд, отправился с караваном глупых вонючих пряностей туда, где они в тыщи раз дешевле?
Сухое потрескивание факела было единственным звуком, ответившим неизвестному. И еще оглушительный храп того самого Максуда, о котором столь пренебрежительно отозвался этот незнакомец.
Макама семнадцатая
— И он, он тоже назвал меня глупцом… — прошептал мальчишка, возвращаясь к лагерю. Факел он давно уже погасил. И теперь лишь луна освещала его путь по узкой тропке.
— Если бы я так храпел, матушка придушила бы меня еще в колыбели…
— И это было бы самым мудрым поступком в ее жизни! — внезапно раздался голос того самого Максуда-странника, который оглушительно храпел внизу. — Гулял, сорванец?
— Я… — Мальчишка запнулся. Признать, что отправился гулять в незнакомых горах, было глупо. — Я… просто отошел по нужде, хозяин.
— И прихватил с собой факел с кресалом, чтобы легче было привлечь змей и скорпионов… И измазал пряностями руки, чтобы волки, которых, должно быть, тоже немало в здешних местах, сожрали тебя с бóльшим удовольствием!
Мальчишка молчал.
— Так, значит, ты отошел по нужде. А факел просто перепутал с посохом, которым куда удобнее отбиваться от нападения… Что молчишь, умный отрок? Отчего не пытаешься переубедить толстого старика, которого лишь легковерные дураки могут призвать в предводители каравана?
И тут мальчишка разрыдался. Слезы ручьем текли по его лицу, он шмыгал носом и пытался что-то сказать, но, кроме клацанья зубов, Максуд не слышал ничего.
— Да будет тебе! Угомонись! Прекрати, я сказал!
Но мальчишка все не мог упокоиться. Тогда Максуд решил, что он более ничего не скажет этого юному глупцу, но постарается не спускать с него глаз до того самого мига, пока поручение чинийских купцов не будет исполнено в точности и без потерь.
Светало. Пофыркивая, отряхивались от короткого сна верблюды, ежились в утренней свежести люди, зевая и плотнее запахивая толстые полосатые халаты. Гасли костры, заливаемые остатками чая. Караван готовился выступать.
Мальчишка, по-прежнему привязанный кушаком к седлу первого верблюда, неловко взобрался наверх. В глазах его горел такой гнев, что Максуду стало не по себе.
— Аллах всесильный, — пробормотал предводитель каравана, — а я прикидывал, вспоминал своих старых врагов… А думать-то надо было о врагах новых… Что ж, посмотрим, кто появится на закате и куда приведет этого неизвестного моя хитрость.
Никуда не торопились верблюды, отмеряя своими узловатыми ногами фарсах за фарсахом. Дремал в седле привязанный мальчишка, так и не сказавший Максуду ни слова. Молчали и остальные погонщики, быть может, и удивляясь необычному пути, каким следовал караван, но никак не показывая этого своего удивления.
Тропа через горы оказалась весьма короткой и вскоре вывела путников к шумному селению. Нет, то был не обычный караван сарай, то был почти город. Многоголосый и многоязыкий говор на его улицах напоминал сам Багдад, столицу всех правоверных. Зазывалы у распахнутых настежь ворот целой улицы караван-сараев пытались перекричать друг друга, расписывая прелести отдыха именно здесь, у гостеприимного хозяина Мустафы, а потом Энвера, а потом и вовсе Фердинанда. Но караван все шел и шел.
На горизонте вновь встали горы. И лишь тогда караван свернул с тропы, втягиваясь в ворота, раскрытые вовсе не во всю ширь, а лишь так, чтобы изможденный верблюд смог войти и не задеть клочковатыми боками толстых створок.
Погонщики при виде ночлега, куда более уютного, чем кошма среди камней, разговорились и стали споро снимать груз с усталых животных. И лишь когда зашипело в казанах масло для зирвака, когда последний из верблюдов был накормлен, отвязал Максуд мальчишку от седла.
— Ну что ж, маленький лазутчик, а теперь говори, что ты должен был делать после того, как вновь будет разбит лагерь.
— Я должен был найти в округе знак… А под знаком должен был найтись и человек, которому я должен был просто рассказать, куда и зачем ты направляешь караван…
Глаза мальчика горели настоящей ненавистью, но Максуд видел, что тот говорит чистую правду.
— Совсем просто… Выходит, и вчера ты тоже нашел знак, а под знаком и человека, которому рассказал о моих планах…
— И ничего такого я ему не рассказал! Да я знать не знаю о твоих планах! Я просто сказал, что караван нагружен пряностями, что я измазал ладони в одном из мешков…