Ох, и недобрый то оказался Дар, коварный. Вот у отца он был, словно огонь костра — сильный, яркий, могучий. Не зря же люди прозвали его Златовестом. Его же, Всеслава, Дар оказался коварным — иногда в самый, казалось бы, неподходящий миг с глаз его падала пелена обыденности, и картины, яркие до боли, иногда до оторопи непонятные, оглушали его, заставляя говорить… Говорить сбивчиво и невнятно, захлебываясь словами, иногда даже не понимая, наполнены ли смыслом его слова, или непонятны, словно болезненный бред.
Счастье, что не одним Даром мог выжить Всеслав. За годы юношества освоил он и ремесло кузнеца, и ремесло ткача, и ремесло бондаря. Охотился в княжеских лесах, удил рыбу, плел сети. Привыкал к месту, обзаводился хозяйством, встречал любимых… Пару раз чуть не женился. Но стоило лишь ему расслабиться, поверить, что судьба наконец оставила его в покое, как просыпался Дар.
И тогда он, Всеслав, пророчил селению, приютившему его, пожары и недороды, а семье, принявшей его, не мог пообещать не то что сотни лет процветания — сотни дней жизни…
И тогда люди изгоняли Всеслава, как бы хорош и умел он ни был. Ибо никому не хочется, чтобы рядом был человек, видящий впереди одну лишь черную смерть.
Вот так и жил он, Всеслав-провидец, гонимый все дальше в леса от человечьего жилья, пока не прибился к семье Добродана-рыбака.
— Слышал я о тебе, Всеслав. Знаю, что Дар твой тягостен для любого, кто даст тебе приют. Знаю, что одно лишь дурное пророчишь ты и себе, и всем, кто вокруг тебя. Но меня это не пугает — рыбам все равно, кто их ловит, а чудища в наших реках не водятся. Оставайся, Всеслав. Помогай мне, учи моих детушек — не век же им дурнями вековать. Пусть станут они рыбаками, но такими, кто не побоится уплыть за три моря в поисках самой большой рыбы, о которой даже молва боится говорить вслух.
Низко поклонился Всеслав Добродану за такие слова. Плел сети, удил рыбу, вместе с суровым рыбаком возил ее на рынок, стараясь все же прятать лицо и сутулиться, дабы хоть слегка умалить свой гигантский рост.
И отступил его, Всеслава, Дар. Быть может, уснул, убаюканный простой жизнью, быть может, и вовсе умер… Не хотел об этом думать Всеслав, привыкнув к тихой жизни и спокойному течению лет.
Стар был Добродан, когда пришел к нему Всеслав. Но прожил долго, чтобы увидеть, что сделал доброе дело, дав приют гонимому страннику. Долго, чтобы родить и поднять троих сыновей. Долго, чтобы успеть выстроить теплый большой дом для своей семьи.
В тот год, когда младшему сыну исполнилось десять, умер Добродан. А трое сыновей и красавица жена Добродана — Цветана — остались на руках у Всеслава. И теперь он растил мальчишек, дорожил каждым днем, проведенным в натопленной горнице, и мечтал лишь о том, чтобы никогда более не вернулся к нему его страшный Дар — предвещать одни лишь беды.
— О чем печален, Всеслав?
Голос у Цветаны был теплым и низким, от него перехватывало дыхание и сладко кружилась голова. Ласки Цветаны были щедрыми и радостными. И не было такого дня, чтобы не благодарил судьбу Всеслав за то, что остался в доме у рыбака Добродана.
— Не печален я, лада моя. Просто думаю о том, что суров месяц студень. И долго нам ждать еще, когда пригреет солнце ясное и запоют на деревьях птицы лесные.
— Да, студень суров. Но он пройдет, вернутся весна, согреет нас Ярило, подарив новое лето.
Покривил душой Всеслав, не рассказал ладе своей о горьких мыслях. Ох, как и жалел он потом об этом! Но сейчас, в тот миг, когда подняла на него Цветана огромные серые глаза, забыл он обо всем на свете, отдавшись одному лишь желанию — не размыкать объятий, удержать подле себя самую прекрасную, самую желанную из женщин мира.
Лицо Всеслава было очень серьезно. А в глазах пылало неподдельное, истинное желание, настоящее чувство. Цветана окунулась с этот огонь со столь сильной радостью, что удивилась себе сама. О, как сладка была сейчас его страсть, как желанно прикосновение его больших рук. И это ощущение оказалось столь удивительным, столь необыкновенным, что на глазах молодой женщины показались слезы…
— Любимый мой!
— Лада моя! Душа моя! — Всеслав готов был пасть перед ней на колени. Но решился вновь задать ей вопрос, который все еще мучил его, несмотря на чувство, которое они читал в душе любимой: — Не печалишься ли ты о Добродане, не мечтаешь ли вернуть те годы, что жила с ним?
В глазах Цветаны блеснули слезы.