«Если Цветана не сможет поднять ляду, этот схрон и впрямь станет моей могилой», — подумал Всеслав, укладываясь спиной на землю и двумя руками опуская над собой толстую деревянную ляду.
Цветана заметила, как скрылся в подполе подпола ее любимый, и постаралась получше запомнить не очень приметный камень.
Она успела только выпрямиться и вернуть на место домотканую дорожку, которая укрывала пол от одного угла до другого. Села на лавку, сама не веря ни в предчувствия Всеслава, ни в погоню.
— Что ж ты, лада мой, похоронил себя сам… А если я не смогу вызволить тебя?…
Но больше ничего сказать она не успела. Дверь распахнулась, впустив младшего сына, Русина. — Мама! Опричники!
Макама двадцать первая
— Да будет ясен каждый твой день, добрая Хатидже!
— Здравствуй, красавица, здравствуй! Ты сияешь улыбкой… Что-то хорошее произошло за эти два дня?
— Случилось настоящее чудо, уважаемая! Я не верю в чудеса, но в это мне пришлось поверить. Вчера утром к нам пришла моя матушка и, попросив позволения у моего мужа, целый день провела с внуками… Играла с ними, напекла целую гору сладких пирожков… А вечером, уходя, поклонилась мужу и пожелала ему спокойных сладких снов…
— Поистине, это чудо.
— О да, я было решила, что матушке нездоровится и что сегодня надо бы позвать лекаря, чтобы он прописал ей успокоительные снадобья…
Хатидже улыбалась. Она прекрасно представляла, как может изумить даже любящую дочь превращение склочной, крикливой ханым в ласковую и заботливую бабушку.
— Удивительно, но матушка пришла и сегодня. Более того, она посмотрела на меня внимательно и велела мне пойти прогуляться, поболтать с приятельницами, просто полюбоваться тем, столь прекрасен наш город осенним днем.
— И ты пришла ко мне…
— О да, добрая волшебница. Ибо беседы с тобой куда занимательнее болтовни с моими приятельницами, не говоря уже о беседах с матушкой. У тебя я становлюсь на добрый десяток лет моложе и на дюжину сотен лет умнее. Должно быть, ты все время ворожишь, уважаемая…
Колдунья покачала головой.
— Я ворожу не более, чем любая другая женщина. Просто я слушаю тебя с интересом, не пытаюсь ничему учить, никого ставить в пример, любуюсь твоим разумом и чувствами…
Алмас густо покраснела. Никто и никогда не говорил ей таких слов. Ни мать, даже тогда, когда была настроена миролюбиво и спокойно, ни муж, к которому хорошее настроение приходило лишь тогда, когда восхищались его обильными знаниями.
— Не красней, Алмас. Я не льщу тебе, я лишь называю вещи своими именами. Ибо душа каждого человека прекрасна и может вызвать истинное восхищение, пусть даже кажется, что он слаб или невежественен, труслив или обидчив. Надо лишь найти нечто прекрасное в любом из людей. А для этого не надо быть колдуньей или знахаркой, надо просто слушать человека и слышать его…
— О да, уважаемая. Многие слушают друг друга. Но как же мало тех, кто слышит собеседника…
— Воистину это так. Но мы отвлеклись, уважаемая ханым. Скажи мне, беспокоят ли знания твоего мужа тебя по-прежнему? Боишься ли ты, что их нашептал ему враг всего сущего, Иблис Проклятый? Или ты уже смирилась с тем, что муж знает и о ходе светил, и об охоте на морских чудовищ, и о странах полуденных, и о странах полуночных?
— Почтенная моя Хатидже, я уже давно смирилась с тем, сколь много знает мой муж. Я даже научилась находить в этом приятное. Ведь никто, кроме моего Маруфа, не может мне поведать о том, насколько велик и прекрасен мир, какие разные люди его населяют, и какие чудеса встречаются под небесами. Но я все же беспокоюсь, откуда он все это знает. Ты говорила, что не видишь следов деяний Иблиса, не видишь ни его проклятия, ни его внимания к моему мужу. Что ж, это хорошо. Но, быть может, его, моего болтливого Маруфа, проклял Аллах всесильный и всемилостивый. Ведь всеведение и всезнание — дар столь страшный, что более похож на кару…
— О да, — кивнула Хатидже. — Это истинная правда.
— И потому я по-прежнему мечтаю узнать, кто и зачем карает страшным всеведением моего мужа. Но почему ты спросила, добрая колдунья?
— Я все так же, как и в другие дни, девочка, испытываю тебя. Твоя решимость говорит о том, что ты готова к любым известиям, пусть самым неприятным. Я вижу, что твой дух за время наших бесед укрепился. И для того чтобы мозаика сложилась, мне не хватает всего нескольких крошечных камешков.