— И да хранит он тебя, девочка, от всех твоих глупых страхов — отвечала ей в спину Хатидже.
О, Алмас была наделена воображением воистину соизмеримым со знаниями своего мужа. И картины, что вставали перед ее взором за всю недолгую дорогу к дому, были все более живописными и яркими. Вот она видела разозленную до последней степени матушку, выталкивающую детей за порог отцовского дома, дабы более никогда они не увидели ни матери, неразумной и не слушающей советов старших, ни отца, непочтительного и не уважающего никого, кроме себя самого. Вот видела она Маруфа, выбрасывающего матушку из калитки, вот видела плачущих детей, не знающих, куда спрятаться от разгневанных друг на друга бабушки и отца…
К счастью, ничего более Алмас придумать не успела — ибо в конце коротенькой улочки показалась уже калитка ее дома. Алмас решила, что не следует, подобно джинну, врываться в собственный дом, и потому попыталась замедлить шаги.
— Заодно уж и послушаю, что успели наговорить друг другу моя мать и Маруф, — пробормотала она, все же сбиваясь на быстрый шаг и вновь укоряя себя в глупых фантазиях.
Но за дувалом было подозрительно тихо. Из глубины дома лишь изредка доносился смех старшей дочери.
— Аллах всесильный и всемилостивый, — проговорила Алмас. — Да они, должно быть, уже разругались в пух и прах! И теперь сидят в разных комнатах, выжидая, когда появлюсь я, чтобы уже на меня выплеснуть все свои обиды.
Но делать нечего — и Алмас решительно шагнула во дворик. Вот вдалеке послышался голос матери (Алмас вздрогнула), смех дочери, потом голос мужа (Алмас вздрогнула еще раз). И все стихло…
— Неужели я ошиблась? — спросила женщина сама у себя. — Неужели они все-таки сумели договориться? Или решили не ссориться хотя бы в присутствии детей…
О, ей бы и такого было вполне довольно. Но то, что предстало перед глазами Алмас в верхней общей комнате, было во сто крат лучше. Оно было и вовсе похоже на сон: Маруф сидел в своем любимом углу, прикрыв глаза, и рассказывал новую историю. Дети расположились у его ног и с обожанием смотрели на отца. А рядом с детьми, на куче ярких шелковых подушек сидела уважаемая Саида, ее добрая и непредсказуемая матушка. На лице ее был тот же восторг, что и у внуков…
— Аллах всесильный, — прошептала Алмас, опускаясь на подушку у самых дверей. — Такого я и представить себе не могла.
— Тс-с, девочка, помолчи! — едва слышно проговорила Саида, поворачиваясь к ней. — Ты отвлекаешь нас от удивительнейшей из историй, которую я когда-либо слыхала в своей жизни.
Алмас несколько раз кивнула. «О чудо из чудес! Почтенная Саида слушает рассказ Маруфа и не кричит, что он все это выдумал… Ну что ж, послушаю и я, чем удалось пронять мою недоверчивую матушку…»
Макама двадцать пятая
…В этот день солнце почти не показывалось из-за облаков, скрывавших далекие вершины гор.
— Увы, — проговорил Бан Юйфен, — скоро осень. Еще несколько дней, и полетят желтые листья… А потом на облетевшие деревья ляжет снег… Закончится мое послушание, и я смогу до весны заниматься в библиотеке и на каменных площадках монастыря.
Его верный Ветер, как всегда, ничего не ответил. Да и что было отвечать, если и впрямь осень приближалась куда быстрее, чем этого хотелось всем — и в монастыре, и в деревушках внизу… Хотя, конечно, Ветер вовсе не собирался, когда на склоны ляжет снег, оставаться за каменными стенами или усердно заниматься в монастырской библиотеке.
Ибо для него зима была порой раздолья: кролики все так же суетились в попытках под слоем снега найти корм, лисы по-прежнему выслеживали их, стараясь спрятать свою огненную шубу в густом кустарнике. Но настоящая охота начиналась у него, Ветра, когда он громким лаем выгонял из засады сначала охотника, а потом и добычу.
Бан Юйфен гордился тем, что носит то же имя, что и один из основателей великой «школы пяти», которую сейчас чаще называли «школой пяти зверей» по имени тех, кому подражали бойцы, — тигра, леопарда, дракона, змеи и журавля. Учителя Бана не раз говорили ему, что «школа пяти» придет на выручку в любой час, какой-то из ударов всегда окажется к месту.
Но сколько бы ни упражнялся Бан, он все не мог себе представить, для чего же может понадобиться удар, например, кончиками пальцев… Конечно, его нельзя было назвать совсем уж нерадивым учеником, но и в прилежании его упрекнуть было трудно. И потому юноша проводил куда больше времени на склонах гор, присматривая за стадом, чем на тренировочных площадках, засыпанных песком, или на каменных террасах, где другие ученики часами отрабатывали движения, доводя их не просто до автоматизма — а воистину превращая из боевых движений в танец под слышимую только им музыку.