Волосы ее спутались, и все-таки, высохнув, не утратили блеска. Краски в них нет, ни единой пряди; цвет, рыжий с золотом, естественный, и Шону это понравилось. Уже настала ночь, комнату освещали лишь свеча да огонь в очаге, и все-таки волосы сияют вокруг ее лица жарким ореолом.
В ушах серьги, но не бриллиантовые, а маленькие золотые колечки, единственное яркое пятно на бледной коже. Скоро она проснется и посмотрит на него. Какого цвета ее глаза? Он не мог вспомнить. Знал только, что глядят они прямо в душу. Сияют словно звезды. В течение нескольких последних часов он был сиделкой, сейчас будет опекуном, а потом она уедет. Резко отодвинув стул, он поднялся, взглянул на нее в последний раз и резко отвернулся. Но его тут же окликнули.
— Куда вы?
Ее голос был слабым, но таким же милым, как и накануне днем, а, может, и более красивым, поскольку он мог себе представить, что она говорит ему другие слова, просит остаться не из страха, а по другой, более приятной причине. Он остановился, и вопрос повис за его спиной. Допустим, он раздражен, но вовсе не грубиян. И Шон Коллиер повернулся к ней лицом.
— На кухню. Вам нужно поесть что-нибудь горячее и питательное. К примеру, суп. Я уже поставил его разогреваться.
— Спасибо. — Она попыталась улыбнуться. Это оказалось делом нелегким. Шон не стал ее поощрять к этому, остался стоиком, понимая, как она опасна для него. Да, он поможет ей, раз уж она попала в передрягу, но не даст этой львице устроиться слишком удобно в своем доме. Он не может позволить себе с ней сблизиться.
— С моей стороны это не гостеприимство, не заблуждайтесь. Когда я вас нашел, вы уже были при смерти. Я был бы вам весьма признателен, если бы вы устроили этот спектакль где-нибудь в другом месте. Но раз уж вы выбрали мой дом, я вынужден вас приводить в порядок.
И тут Сасс смогла улыбнуться; улыбка получилась слабая, но тем не менее прекрасная. Вцепившись в одеяло, она попыталась сесть, но Шон уже стоял над ней.
— Что вы делаете? Вы сошли с ума, — произнес он более мягко, чем намеревался.
Его ладони, сильные и настойчивые, легли на ее обнаженные плечи. Пальцы излучали силу, их давление было приятным, и она поняла, что у нее нет сил им противиться.
— Я уйду. Не желаю быть нежеланной гостьей.
— Не говорите глупости. Вы не можете уйти. Глядите! — Он указал ей на окно. Снег все еще падал, и даже в темноте Сасс могла различить высокие сугробы там, где недавно виднелись камни и островки льда. — Раз уж у вас хватило глупости едва не замерзнуть насмерть, воспользуйтесь мозгами, еще оставшимися у вас, и не повторяйте своей ошибки. Я дам вам теплую одежду. А потом мы посмотрим, как вы себя чувствуете, и решим, стоит ли вам подниматься с постели.
Сасс кивнула, понимая, что он прав. Голова ее кружилась, а в теле засела слабость. Он ушел, прежде чем она успела что-то ему возразить. Вернувшись, Шон принес тот же самый поднос, что и накануне. На этот раз на нем стоял суп и какой-то чудесный напиток, пахнущий горячими яблоками и корицей.
Не говоря ни слова, поглощенный делом, он положил ей на грудь полотенце, а под голову еще одну подушку. Сам сел рядом на диван, зачерпнул горячую жидкость и поднес к ее губам. Сасс отпрянула назад.
— Горячо, — прошептала она, и он стал дуть на ложку, пока ее содержимое не остыло. Так прошло минут десять, он зачерпывал, она сосредоточенно ела. Не было слышно ни звука, кроме звяканья ложки о белую тарелку и его бормотания, когда он убеждал ее сделать еще один глоток супа или чая. И с каждой ложкой, каждым глотком Сасс ощущала, что к ней возвращаются силы. Вдруг она вздрогнула и произнесла:
— Я чуть не умерла.
Шон кивнул. Ее слова в подтверждении не нуждались. Она поговорит об этом как-нибудь в другой раз. Сейчас не время, да у него и нет желания становиться ее исповедником. Чем меньше он знает о ней, тем лучше, поскольку ею слишком легко увлечься, а этого как раз ему и не нужно. И Шон Коллиер в полном молчании возобновил свои манипуляции с ложкой. Наконец Сасс отвернулась, не в силах больше есть.
— Лучше? — спросил он, не поднимая глаз от тарелки, словно суп требовал его пристального внимания. Теперь он уже знал цвет ее глаз, золотых, словно первые весенние цветы в горах. Они его смущали. Слишком ясные. Слишком яркие. Глаза никогда не страдавшего человека. Страдание превратило его глаза в угли, и он не мог смотреться в зеркало из страха, что они каждый день будут напоминать ему о его муках.
Он поднял глаза лишь настолько, чтобы увидеть, как она кивнула и попыталась улыбнуться, Однако усталость давала о себе знать, и ее уже опять клонило в сон. Он постоял, глядя на спящую женщину, а потом направился на кухню, неслышно и легко для такого высокого мужчины, вымыл там посуду, стараясь прогнать от себя нахлынувшие чувства. Такая волна эмоций, грозившая смыть его безразличие и даже враждебность к миру, пугала его. Сасс Брандт ничто, и все-таки он смотрит на нее так, как будто она единственная на свете достойна заботы.