Лишь один Умойся выступил не в унисон со всеми. Он влез на трибуну и заскрипел:
— Никому нет дела до других! Только о себе каждый думает… Инструкторы обленились, забыли о своих обязанностях… Три месяца жениться не могу… Инструктор Рыков совсем не слушается… Крутит моему объекту голову… Думаешь, я не замечаю? Я все замечаю. Кто вчера с ней, запершись в лаборатории, сидел? А? Ответь.
— В чем дело, Рыков? — Кобзиков строго посту чал карандашом по графину.
Я пожал плечами:
— Разве я виноват, что он ей не нравится?
— Кто сказал, что я не нравлюсь? — заныл Умойся. — Рыков сказал… А Рыков заинтересован… Он хочет наиграться и бросить… А мне жениться надо!
— Не надо было надуваться как сыч. Девушки любят, когда им улыбаются, — подал я с места реп лику.
— Ну, вот что, Умойся, — сказал Вацлав. — Мы в твоем деле разберемся в рабочем порядке. Ты что- то действительно в женихах засиделся. Если виноват Рыков, накажем Рыкова. Первая заповедь каждого члена ОГГ — женить товарища, а потом уже думать о себе. Будут еще выступающие?
— Хочу речь сказать, — поднялся Егор Егорыч. — Разве я ништо? Кролика там когда или овощ — всегда пожалуйста. Опять же не для себя стараюсь. Опять же государство в вас деньги вкладывало, учило шесть годов, специальность давало. Зачем же так, а? Вчерась движок мой анжинер смазать забыл, и что получилось? Вода на шестой чердак не пошла — весь овощ завял. Какой же это анжинер, если про смазку забывает? И еще я что скажу. К вам обращаюсь, Вацлав Тимофеев, как к главному грибу. Тину Алексеевну твои грибы не слухаются, дерзят. Кроликов нынче не покормили, а те пол в горнице прогрызли.
— Хватит, Егорыч, — отмахнулся Кобзиков. — Здесь съезд, а не производственное совещание. В рабочем порядке поговорим. А вообще-то ты обнаглел, эксплуататор. Сколько людей на тебя работает! Профсоюз, что ли, на твоем предприятии создать?..
— Ты что! — испугался «король». — Это они сплошь заседать будут. Одно отчетно-перевыборное — дня два. Знаю я, сам в профсоюзе был.
— Кто еще хочет высказаться? Только соблюдать регламент. Будут выступающие? Или вопрос ясен?
— Будут, — сказал Аналапнех, присутствовавший на съезде в качестве почетного гостя.
— Прошу, — Вацлав сделал рукой приглашающий жест. — Это, братцы, чемпион города по классической борьбе Борис Дрыкин. Сейчас он в цирке работает. Оказывает нам значительные услуги.
— Оказывал! Хватит! — Аналапнех взъерошил свой чубчик. — Из-за вас я в тюрьму идти не намерен. Вчера опять двое себе ребра поломали, а третье го чуть медведь не задрал. Зачем его в клетку по несло к хищнику — не знаю. Директор уже мне выговор сделал. «Где, — говорит, — Дрыкин, вы этих тюфяков берете?» Надо было сказать ему, что эти тюфяки все с высшим образованием. Вообще валяете вы дурака, хлопцы, как я посмотрю. Не пойму я вас. Неужели лучше вычищать дерьмо за мартышками, чем работать по специальности? Больше я ни одного огэгэговца к себе в цирк не возьму. Устраивайтесь, где хотите.
Выступление Аналапнеха произвело на участников съезда неприятное впечатление. Чтобы сгладить его, Кобзиков сделал знак музыкантам, и они грянули:
— Ого-го! Ог-э-г-э! Ого-го! Ог-э-г-э! — заржали по-лошадиному участники съезда.
Раскрылись двери соседней комнаты, и три дюжих молодца внесли на подносах жареных кроликов и свежие овощи — подарок «короля» съезду.
Съезд единогласно постановил: избрать Вацлава Кобзикова освобожденным председателем, положить ему жалованье сто двадцать рублей и оборудовать кабинет с мягким диваном, телефоном и секретарем-машинисткой.
Едва я, придя с работы, успел помыть руки, как в дверь постучали. Вошла беленькая, кудрявая, как барашек, девушка и проблеяла:
— Вы будете Рыков?
— Я.
— Вас вызывает Кобзиков.
— Как вызывает? Если надо — пусть сам придет.
— Он принимает у себя в кабинете. — Барашек осуждающе посмотрела на меня.
Умывшись, я пошел искать кабинет председателя ОГГ. Им оказались две смежные комнаты в новой пристройке Егорыча. В первой комнате стояли трюмо, шкаф и висела схема кровообращения лошади. За пишущей машинкой сидела барашек.
— Вацлав Тимофеевич занят, — проблеяла она.
Я не обратил внимания на слова секретарши и направился к двери. Барашек бросилась мне наперерез.
— У него посетитель!
Завязалась борьба. Секретарша наскакивала на меня, стремительная и упругая, как волейбольный мяч. На шум из кабинета выглянул председатель ОГГ.
— Пропустите его, Варя. Проходи, Рыков. Я сей час кончу.
Со стула при моем появлении поднялся зубной врач, нелегально державший бормашину.
— Значит, договорились?
— Договорились.
Кабинет председателя ОГГ был обставлен шикарно. Фикус, гардины, репродукции картин. На столе массивный чернильный прибор и колокольчик, в углу диван.
Вацлав в ослепительно белой рубашке и наутюженном черном костюме самодовольно огляделся:
— Ну как? А?
— Ничего. В стиле модерн.
— Знаешь, чего еще здесь не хватает?
— Мухомора-липучки.
— Хватит острить. Я заметил, ты стал много острить. Мне давно на тебя жалуются. Здесь не хватает бормашины.
— Бормашины? — опешил я.
— Да. Я договорился с зубным врачом. Он про даст ее нашей организации почти за бесценок. Поста вим ее вот здесь, рядом с моим креслом.
— Прекрасная получится диван-кровать. Только надо отодрать все зубные приспособления.
— Ну, хватит! — оборвал меня Кобзиков. — Я вызвал тебя вот для чего. Ты почему не явился сразу? Вступил в нашу организацию — будь добр, соблюдай дисциплину.
— Ты прихворнул, что ли? Кобзиков нахмурился.
— Полегче на поворотах, Рыков. Как-никак я твой начальник. Почему ты не женил до сих пор Умойся?
— Тоне он не нравится, и, откровенно говоря, этот рохля ей не пара.
Мои слова совсем не понравились председателю. Заложив руки за спину, он стал прохаживаться по кабинету.
— Пара, не пара — не твое дело. Не забывай, Рыков, что ты всего-навсего инструктор. Правильно говорит Умойся — разбаловались вы. Пора мне заняться дисциплиной. Пока от тебя толку для ОГГ, что от козла молока. Женитьбу Умойся провалил, сам до сих пор не нашел себе объекта. Я вынужден дать тебе последнее испытательное поручение.
— Ваца, да что с тобой?
— Ты думаешь, мы собрались в бирюльки играть? Тебе не приходилось кости от окорока глодать? А мне приходилось. Если мы будем лодырничать — все с голоду подохнем. Надо каждую минуту держать ушки на макушке. Надо быть в курсе горкомовских дел.
— Ишь куда хватанул!
— Да… Надо заиметь там своего человека. Ты, кажется, знаком с этим… как его., инструктором… к вам все с разной чепухой приставал.
— С Иваном, что ли?
— По-моему, парень подходящий для этой цели. Простоватый. Его можно запутать в сети.
— Я с ним едва знаком, да и вообще…
— Опять рассуждаешь? Я тебя не спрашиваю: пойдет — не пойдет. Даю тебе идею, а ты воплощай ее в жизнь.
— Какую это идею?
— Его надо женить на Манке. И тогда он наш.
— На Манке? Ха-ха!
— Опять смеешься? Твое дело — выполнять мой приказ. И вообще, что здесь смешного? Если человеку систематически вдалбливать что-нибудь, он обязательно в это поверит.
— Маша Солоухина — грибиха — была курносая полная девушка. В ОГГ ее никто не принимал всерьез, так как Маша все свои чувства выражала хихиканьем. И кроме того, она писала стихи. Стихи были по преимуществу военного содержания, но это не мешало Маше во время их декламации заливаться жаворонком. Иван и Маша… Только Кобзиков мог придумать эту комбинацию.