Председатель ОГГ нажал кнопку и сказал вошедшей секретарше:
— Оформить приказ. Возлагаю на Рыкова брачный акт Ивана Березкина и Марьи Солоухиной, в скобках — Манки. Всё. Срок — десять дней, включая сегодняшний. И помни: в твоих руках судьба организации!
Назавтра я поплелся к горкому комсомола ловить Ивана Березкина. Было пыльно и ветрено. На окнах кухни ресторана «Дон» отчаянно трепыхались, как пойманные рыбины, марлевые занавески и гнали на улицу убийственный запах жареного мяса.
Иван Иванович появился на горкомовском крыльце ровно в пять. Он глубоко втянул своими большими, похожими на телефонные мембраны ноздрями мясной запах и коротко о чем-то задумался. Но тут налетел вихрь, подхватил тщедушного Березкина и помчал его вдоль улицы. Инструктор лишь правил огромным портфелем, словно рулем.
Я догнал Березкина через два квартала. Иван не удивился, увидев меня.
— Привет, Пряхин! — крикнул он сквозь свист коричневого ветра. — Как жизнь?
— В норме. Приехал в командировку. А как у тебя? Выселил институт в колхоз?
Иван Иванович безнадежно махнул портфелем, и его рвануло от меня ветром. Я схватил инструктора за рукав.
— Может, посидим за стаканчиком?
Березкин поколебался, но желание излить душу взяло верх.
Мы понеслись по улице. Возле забегаловки с напыщенным названием «Восточная заря» я сделал Березкину знак. Он поставил свой портфель поперек ветра, и нас внесло в зал, длинный и низкий, как пенал, уставленный высокими мраморно-бетонными столиками, напоминающими по форме макеты атомных взрывов.
В кафе стоял гул, какой обычно бывает в подвыпившей компании. Однако на столах возвышались лишь бутылки с ситро. Мы нашли себе укромное местечко за фикусом. Я взял по бифштексу и бутылку крем-соды для маскировки. «Перцовка» была припасена заранее.
— Бюрократы у вас в институте, — сказал Иван Иванович, грустно глядя на бифштекс. — Все обговорили бы вроде, утрясли, доказал я им целесообразность… Да… А потом на объединенном заседании всех комитетов один возьми да и ляпни: «А где же мы в этом колхозе столы будем ставить? Ведь у нас их тысяча тридцать штук». Я засмеялся, а они замахали на меня руками и пошли всерьез обсуждать эту проблему. Ну, так все и разбилось об эти столы. Вялые все какие-то стали, не соберешь, не раскачаешь.
— Ты не отчаивайся, — сочувственно сказал я, пододвигая Березкину бифштекс. — Ешь. На мертвеца похож стал.
— Ладно, черт с ними! Сейчас мне другое поручение дали. Насчет тех, кто по специальности не работает.
Я сделал незаинтересованное лицо.
— Ну и как?
— Нудное это дело! За каждым бегай, каждого упрашивай, уговаривай-… А он ломается, слезы льет, как будто его на каторгу посылают. С утра до ночи по городу мотатось. Играем в кошки-мышки. Припутаю одного в- парикмахерской — смотришь, завтра он в кинотеатре разнорабочим. Совсем замотался!
Иван Иванович взмахнул вилкой так сильно, что кусок бифштекса сорвался с нее и шлепнулся прямо на тарелку пьяницы за соседним столиком. Тот съел его с полнейшим равнодушием.
— Пора кончать! Подниму архивы в институтах за пять лет, составлю списки, соберу фотокарточки и пойду по всем учреждениям подряд. Да… Один не справлюсь. Придется внештатную комиссию создать.
На слове «комиссия» Березкин увял. Он схватил стакан, хлебнул «перцовки», поперхнулся и грустно свесил голову.
Мне стадо жаль Березкина. В этот момент я даже не думал, что такая активная деятельность может выйти для грибов боком.
— Может, не будешь создавать? Иван Иванович мотнул головой.
— Надо, Пряхин… Без комиссий нельзя.
— С каких учреждений думаешь начать? — спросил я, вспомнив об ОГГ.
Я не слышал, что ответил Березкин. Я увидел Катю.
Ледяная принцесса шла по кафе в сопровождении двух мужчин. Она была в белой шапочке и в черном пальто в талию.
Вот хорошее место. Я отступил за фикус.
— Вы что будете есть, Катерина Денисовна?
— Салат, бифштекс и блинчики. Я ужасно проголодалась!
Они с деловитостью солидных денежных людей стали загромождать столик тарелками. Один из спутников Кати, толстый, краснощекий, вынул из черного портфеля бутылку «Столичной» и стал разливать ее содержимое по стаканам. Как я понял из разговора, они «обмывали» утверждение сметы на строительство новой школы в Сосновке. Толстяк, по всей видимости, был областным товарищем. Второй, худощавый, высокий, седой, напоминающий артиста, — директор школы. Он почему-то сразу не понравился мне.
Все трое скоро захмелели и наперебой стали вспоминать смешные эпизоды из истории «выбивания» сметы. Катя хохотала громче всех. Щеки ее раскраснелись, волосы постоянно выбивались из-под шапочки, и она поправляла их лениво, красивым движением.
Я заметил, что директор школы не спускает с нее глаз.
— А Самсон-то Фроймович как топнет ногой, да как закричит на него, а вместо баса — петух! — смеялась Катя, сияя глазами.
— Ха-ха-ха! Я ему: «Подпиши!» А он: «Не подпишу!» — вторил ей громовым басом толстяк.
Директор школы сдержанно улыбался и все гладил, все гладил взглядом Катино лицо.
— Я ему: «Подпиши!» А он мне: «Не подпишу!» Га-га-га-га! Тогда я ему говорю: «Пойду к самому Безручко!»
Очевидно, это был самый смешной эпизод, потому что все трое так и покатились со смеху. Катя даже поперхнулась. Седой протянул стакан с ситро и на секунду задержал ее руку.
И тут мы встретились глазами. Я постарался усмехнуться как можно многозначительнее. Ледяная принцесса холодно отвела взгляд, как будто она меня не узнала. Седой заговорил весело о чем-то, заглядывая ей в лицо.
— Вань, — сказал я, — видишь женщину вон за тем столом? Хочешь, познакомлю? Интересный чело век. Известный в области географ. Излазила все Карпаты, Казбеки и Гималаи.
— Гималаи, — повторил Березкин заплетающимся языком. — Организовать бы там трудовой оздорови тельный семинар…
Катина компания собиралась уходить. (Седой то и дело поглядывал на часы.) Катя так ни разу и не посмотрела на меня. Когда они проходили мимо, я сказал:
— Екатерина Денисовна, можно вас на минутку?
— Что такое? Взгляд поверх головы.
— С вами хочет познакомиться товарищ из горкома комсомола.
— Здравствуйте! Катя.
— Иван Иванович.
Березкин поспешно принял начальственный вид. Он. стряхнул с костюма крошки, посуровел лицом, правая рука его потянулась под стол и ухватилась за портфель.
— Ну, мы пошли, Екатерина Денисовна. А то опоздаем, — сказал седой.
— Идите, идите… Послезавтра увидимся.
— До встречи!
Они попрощались тепло. Очень тепло. Я бы сказал, даже чересчур тепло.
— Как живете, Екатерина Денисовна? — спросил я.
— Спасибо.
— Не за что.
— Школу будете строить?
— Да.
— Новый директор?
— Ага.
— Хороший?
— Мне нравится.
— Очень?
— Почти.
— Туманная формулировка.
— Ты такие любишь.
— Угадала.
— Знаю точно. Тебе нравится всякая неопределенность.
— Конкретная неопределенность лучше абстрактной определенности.
— Разговор все глубже заходил в «подтекст».
Ивану Ивановичу Березкину стало скучно. Он прокашлялся и изрек:
— Шесть комиссий лучше, чем пять.
Катя вздрогнула.
— Ну, я пошла.
— Всего хорошего. Проводить?
— Не надо.
Я усмехнулся. Я умею усмехаться. Все-таки хорошо, что она не успела отвести взгляд. Я отомстил себе за фразу о провожании.
Я поставил чемодан на запорошенную только что выпавшим снегом траву. На остановке был лишь один пассажир — пожилой мужчин» с незапоминающимися чертами лица, в фуфайке и в новых калошах.