«Характер у моей жены, кажется, неважный, — думал я, стараясь как можно сильнее ставить ноги на тротуар, чтобы они не замерзли. — Впрочем, в молодости очень хочется быть непохожим на всех. Нужно побольше острить. На женщин это действует неотразимо».
— Вы студент? — спросила девушка, не оборачиваясь.
— Нет, работаю.
— Где?
— Летчиком-испытателем.
Это было не остроумно, но эффектно. Моя спутница остановилась и посмотрела на меня пристально, как будто увидела впервые. Потом высвободила из перчатки руку.
— Лиля. А вас?
— Гена… Геннадий Яковлевич.
— А вы видели Землю?
— Как вас.
— Какая же она?
— Плоская.
— Я серьезно.
— Я тоже. Плоская, как блин. А сбоку уши.
— Какие уши?
— Слонов, которые ее держат.
— С вами серьезно…
Лиля надулась. Минут пять мы шли молча.
— Только это пока тайна, — продолжал я. — Ученые так поражены открытием истины, что не могут ее осмыслить. А летчики все знают. Да вот теперь еще вы.
— Нет, правда?
В голосе Лили было колебание.
— Вполне. Это ужасно, да?
— Наоборот… замечательно. Только вы все врете. Откуда-то сверху, точно срываясь со звезд, падал редкий снег. Он щекотал лицо и был виден только у матовых стекол фонарей. Он бестолково вился, налетая на них грудью.
— Постойте, — сказала вдруг Лиля, — вы слышите музыку?
Мы остановились. Тихая и нежная мелодия вальса неслась сверху вместе со снегом.
— Слышу. Это играет Аэлита.
— А по-моему, вон в том доме.
Мы стояли возле столовой № 14. Весь второй этаж ее был освещен, в окнах скользили тени. У меня сразу заныли окоченевшие ноги.
— Знаете, — сказал я, — там сейчас свадьба мо его друга. Вы не хотите пойти?
— И вы действительно только что вспомнили об этом?
— Нет. Просто я боялся оказаться в ваших глазах банальным.
Лиля испытующе посмотрела на меня. Я стойко выдержал ее взгляд.
— Но у нас нет подарка, — сказала она неуверенно.
— Ерунда! Сейчас что-нибудь купим! — воскликнул я, мысленно подсчитывая, сколько у меня денег.
В «Гастрономе» я взял две коробки пастилы и бутылку шампанского. «В крайнем случае, если ничего не выйдет, уничтожим все с Кобзиковым», — подумал я, входя вместе с Лилей в вестибюль.
Здесь по-прежнему было много народу. Расталкивая толпу, я храбро двинулся на стражей с повязками. Те стояли, переминаясь с ноги на ногу, явно скучая.
— Здорово, ребята, — сказал я. — Мы не опоздали?
— Опоздали, — пробурчал один из дружинников, подозрительно косясь на мой сверток. Другой тоже посмотрел на бумажный пакет.
— Кирпичи? — равнодушно спросил он.
— Ну да, — сказал я, выставляя серебристое горлышко. — К такому кирпичу приложишься — и хорош будешь. Ну, как там Николай? Держится еще на ногах? Или Маша пригубить не дала?
Стражи заулыбались:
— Извините, товарищи… пожалуйста, проходите. Приходится принимать меры. Лезут тут всякие. Только что одного мудреца раскололи. Кирпичи за вернул в бумагу — вроде с подарком…
В зале было душно и пьяняще тепло. Нестройно гудели, шаркали подошвами, шипела радиола, звякали тарелки. Лиля подошла к зеркалу. Я остановился рядом, искоса разглядывая ее. В зеркале отражалась совсем юная черноволосая девочка со строгими глазами. Бледное лицо, обрамленное короной волос, худые руки. Платье из красной шерсти сидело свободно — очевидно, его шили «на вырост». Сильно декольтированное и короткое, оно открывало почти до колен стройные, слегка худые ноги и почти всю спину, покрытую «гусиной кожей». Две толстые косы сбегали по маленькой груди почти до пояса.
— Вы, наверно, будете стесняться моих кос, — сказала Лиля, когда мы встретились в зеркале глазами, — они ведь не модны.
— Что вы! — запротестовал я. — В косах есть своеобразная прелесть. Что-то от пушкинской Люд милы.
— Спасибо за комплимент. Мне все говорят, что я не современна.
— Вы не так меня поняли. Наоборот…
— Вы имеете в виду платье? Так оно — моей сестры.
— Пойдемте танцевать? С вами в обычной обстановке разговаривать трудно.
— Я не танцую.
— Почему? — удивился я.
— Потому что считаю пошлым. От танцев дав но осталось одно название. Сейчас танцуют только потому, что можно на глазах у всех обниматься. А мне это совсем не нужно.
— Тогда пойдемте за стол.
— Я не пью.
— И не едите?
— Иногда.
Мы неловко стояли посреди зала.
— Эй, парочка! Как там вас? Идите сюда! — за кричали из-за стола.
Некто в черном костюме с галстуком-бабочкой подскочил к нам и с пьяной любезностью стал усаживать за стол. Я пошел поздравить жениха. Он сидел во главе стола, красный, довольный, и боролся со своим чубом при помощи железной расчески. Он боролся яростно, ожесточенно, но безуспешно: едва расческа сходила с головы, как чуб моментально рассыпался и лез в глаза,
— Сколько лет, сколько зим, дружище! — сказал я, ставя возле жениха бутылку шампанского и де лая растроганное лицо.
— Ему хватит уже! — запротестовала кругленькая, как колобок, невеста. — Мама, его опять хотят напоить!
Жених поднял с глаз чуб и неожиданно закричал:
— Сашка!!! Ты???
— Ну да!
— Друг! Какими судьбами? Давай бокалы сюда! Мы выпили при явном недовольстве родственников невесты.
— Ну, ты как тут, женился, значит?
— Да вроде. А ты?
— Нет еще.
— Женись, брат. Интересно погулять на свадьбе, на собственной. Эй, давай станцуем русскую? Рус скую! Помнишь, как когда-то?.. Мишка, тащи баян!
Чуб опять упал на глаза жениху, и он зло затряс головой.
Я воспользовался этим и потихоньку ретировался на свое место. Лиля ковыряла вилкой в винегрете.
— Он тоже летчик?
— Нет, повар.
Как странно — один чуть ли не достает рукой звезды, а другой готовит пересоленные винегреты.
— А может, это жена готовила?
Вы сейчас, наверно, скажете, что все профессии нужны людям. Я с этим согласна. Но все-таки есть профессии сильных. Вот, например, ваша. Зачем кривить душой, скажу прямо: я горда, что случай свел меня с вами.
Она сказала это так искренне что мне вдруг стало страшно за свое будущее. А что, если все раскроется?
— Да… конечно. Но знаете, вы слишком много требуете от людей. Не всем же быть- смелыми и от важными. В основном человечество мягкотела, добро, любит покушать и повеселиться.
Лиля живо повернулась ко мне:
— Вот-вот. Если бы вы знали, как я презираю ваше «человечество»! Этого пресловутого «среднего гражданина», который пьет вино, ест борщи, приволакивается за женой соседа, а в оставшееся время «возводит светлое здание будущего». Ну, какой это герой? Герой — это кто делает что-то необычное, весь отдается своему делу. Но и герой — чепуха. Он герой потому, что все вокруг овцы. Знаете, есть такая пословица: «Молодец — среди овец, а против молодца — сам овца». Если уж жить на земле, то лишь гением.
— Ого! — сказал я, — Сколько честолюбия! По чему же вы живете? Или, может быть, вы гений?
— А почему вы смеетесь? Вы же ничего не знаете обо мне. Вдруг я сделала открытие, о котором человечество и думать никогда не думало?
— Какое же это открытие? — заинтересовался я.
— Пока тайна.
— Ну, пожалуйста, скажите. Я никому ни слова. Лиля заколебалась:
— Поклянитесь.
— Клянусь.
— Нет, не так. Смотрите мне в глаза и повторяй те: «Клянусь, если я скажу лишь слово…»
Я повернулся и уставился в ее черные глаза, которые вдруг стали серьезными и страшно глубокими.
— Клянусь, если я скажу хоть слово…
— …пусть тогда мой самолет разобьется, а тело мое не опознает даже мать.
Я покорно повторил за ней клятву. Мой самолет никогда не разобьется.