— Это же революция в сельском хозяйстве, — восхищенно прошептала Лиля, вглядываясь в угол доски, где довольно похоже было нарисовано дерево, унизанное подобиями арбузов. Внизу на задних лапах стоял суслик.
Я достал блокнот и написал на листке бумаги огрызком карандаша: «Уважаемый Наум Захарович! А как же тогда летающая борона?»
Записка пошла по рядам.
— Что ты написал? — спросила Лиля.
— Мне не совсем ясно, чем питается суслик.
— Арбузами. Разве ты не видишь на доске?
— Я в этом не уверен.
— Что ты понимаешь в сельском хозяйстве! Ты небось и ржи от пшеницы от отличишь.
— А ты?
— Рожь черная, а пшеница белая.
— Эти сведения почерпнуты в хлебном магазине?
— Отстань!
Прочитав записку, Глыбка забегал по рядам глазами, отыскивая автора. Самоуверенность с него как рукой сняло. Я спрятался за чью-то спину. Хоть немножко испортить вечер этому типу!
Остаток лекции прошел скомканно. Наум Захарович отвечал на вопросы вяло и неинтересно. Потом что-то шепнул председателю.
— Разрешите поблагодарить товарища Глыбку, — поспешно сказал председательствующий, — он плохо себя чувствует.
Маленький Ломоносов ушел, вглядываясь в зал.
По дороге домой мы с Лилей поссорились. Причиной было сельское хозяйство. Моя невеста решительно отстаивала древовидные злаки.
— Он просто гений! Это революция! А ты еще усмехался! Великие открытия всегда осмеивались невеждами! Чем меньше человек смыслит в вопросе, тем с большим апломбом судит о нем.
— Ну хорошо, я гоже хочу стать гением. Я предлагаю выращивать коров в инкубаторах, как цыплят.
— Отстань ты со своей вечной иронией!
— Но почему — ирония?
— Глупость какая!
— Но почему? Почему? Почему у него не глупость, а у меня глупость?
— Потому что он кандидат наук, а ты в этом вопросе пешка!
— Ах, вот оно в чем дело! Только и всего?
— Только и всего.
— Значит, гением может стать только кандидат наук? Как же быть тогда с тобой?
— Отстань от меня! Я пойду домой одна.
— Да пожалуйста! Сколько угодно!
— До свиданья!
— Всего доброго!
Однако мы скоро помирились. На этот компромисс я пошел только из-за того, что приближался Новый год, а на Новый год должна состояться наша помолвка. То есть я должен был купить себе и Лиле золотые кольца и явиться к ее родителям — на смотрины.
Мозг мой, ища выхода, лихорадочно работал. Оставаться летчиком я больше не мог. Рано или поздно все выяснится, и тогда разразится величайший скандал. Открыть тайну, рассказать все — значит наверняка расстроить свадьбу. Третьего выхода не было.
Я сильно рассчитывал на случай. Вдруг, например, Лилин отец окажется мудрым, проницательным человеком, который полюбит меня, как сына, простит обман и устроит меня и товарищей на электростанцию?
Так или иначе, сначала надо было купить золотые кольца.
Деньги я решил занять у Ивана Христофоровича в счет моей зарплаты. Мне было неприятно обращаться к своему шефу, но я пошел на это ради Лили…
Заведующий выслушал меня, вися на кольцах вниз головой, как ленивец.
— Деньги у тебя под ногами, — сказал он.
Я посмотрел вниз. На полу валялась только раздавленная коробка от фотопленки.
— Не вижу.
— Значит, слепой.
Я еще раз внимательно оглядел пол, но не обнаружил ни копейки.
— Деньги везде. Из каждого пустяка можно делать рубли. Только нужно уметь. Хочешь поехать в командировку по области?
— Нет.
— Напрасно. Можно хорошо заработать.
— Что делать?
Заведующий упруго спрыгнул на пол.
— Будешь продавать фотомонтаж «Вокруг света за семь рублей».
— Что-то дешево.
— Не забывай, что мы работаем не для себя, а для Космической лаборатории.
— Но я не хочу для Космической лаборатории! Мне нужны деньги.
— Ты эгоист. Тебя учили пять лет, ты сбежал и еще требуешь деньги. Стыдись!
— Ну ладно. Не хотите давать — не надо.
— Постой. Решим дело так половина — тебе, половина — Космической лаборатории.
Мы ударили по рукам и приступили с заведующим к изготовлению экспозиции. По замыслу моего начальника, основную часть почти полуметрового снимка должен занимать земной шар, в центре которого было бы написано крупными буквами название деревни заказчика. Над деревней неслась ракета с изображением владельца экспозиции. В остальном Иван Христофорович положился на мое воображение. Я вооружился тушью, пером и засел. В качестве первого пассажира я избрал своего заведующего. Он сидел верхом на ракете, обхватив ее ногами, вцепившись в огненную гриву. Сбоку я изобразил грабли, вилы и трактор. Потом подумал и нарисовал в правом нижнем углу запрокинутое к звездам бледное женское лицо.
В таком виде фотокомпозиция «Вокруг света за семь рублей» была представлена на утверждение Ивану Христофоровичу.
Начальнику мое произведение понравилось. Он довольно хмыкнул.
— Недурственно. А это что?
— Женское лицо.
— Зачем?
— Отвлеченное. Так сказать, символ.
Иван Христофорович недовольно посмотрел на символ, но сказал:
— Ну, черт с ним. Давай сюда.
— Я спрятал экспозицию за спину.
— Семь рублей.
— Какие семь рублей?
— А как же! Вокруг шара-то облетели?
— А! — рассмеялся Иван Христофорович и хлопнул меня по плечу мокрой от проявителя рукой. Это значило, что он понял и оценил мою шутку. После проявителя на одежде всегда остаются желтые пятна, которые не выводятся никакими средствами. Поэтому я окунул руку в раствор и, в свою очередь, похлопал по плечу заведующего.
Это привело Ивана Христофоровича в восторг, и он в избытке чувств наступил мне на ногу. Я не замедлил сделать то же самое.
— Люблю хорошую шутку, — сказал заведующий, крепко стиснув мне плечи.
— Я тоже.
С этими словами я провел прием французской борьбы. Посыпались склянки и мензурки. Заведующий захохотал.
— Молодец! Что красиво, то красиво.
Но я видел, что его тело напряглось для прыжка. Не знаю, чем кончился бы обмен любезностями, если бы в этот момент не вошла в комнату Тоня.
— Иван Христофорович, — сказала она, — вас кто-то спрашивает.
Я вышел вместе с заведующим и остолбенел. Перед нами стояла девушка с родинкой.
— Круглов Иван Христофорович?
— Да…
— Два года назад окончили физкультурный?
— Я дал задний ход, но спрятаться за ширму не успел.
— Это ваш помощник? По-моему, мы где-то виделись.
— В-вряд ли… — пролепетал я.
— Но мне кажется, вы окончили СХИ.
В минуту смертельной опасности человек становится находчивым.
— У м-меня четырехлетка.
— Что ж так мало? Молодой, здоровый парень…
— Я только что из за-к-ключения…
Наверно, это меня и спасло. Тычинина не стала расспрашивать дальше из чувства деликатности.
— Зайдите завтра в горком, — сказала она. — Устроим вас в вечернюю школу. Хорошо?
— Хо-р-ро-шо… — ответил я, не сдержав зубной дрожи.
Девушка улыбнулась нам обоим на прощание, тряхнула косичками и упорхнула в дверь.
Иван Христофорович схватился за голову и заходил по комнате.
— Странно, — бормотал он. — Чертовски странно! Откуда она?.. Откуда она знает, что я два года назад?..
— Вы?
— Да! Два года назад я окончил физкультурный институт…
Ноги у меня ослабели, и я опустился прямо на банку с проявителем, обалдело тараща глаза. Он тоже гриб!
— Вот какие пироги, Гена…
Заведующий был жалок. Губы его дрожали, и в глазах качалась коровья тоска.
И тогда я (не без некоторого торжества) рассказал ему про эту «кошечку с бантиками». О ее «методе веры человеку». Об эксперименте над Кобзиковым. О гибели Тихого ужаса. О трагическом конце карьеры Березкина.