- Конечная.
Прямо у остановки начиналась рожь. Мне предстояло пройти три километра полем. Навстречу со слабым шорохом катились серые тяжелые волны. На каждом колосе сидело по черному комару. Они раскачивались взад-вперед, как наездники.
Вскоре поле кончилось, и тропинка спустилась к реке. Собственно говоря, никакой реки не было. До самого горизонта тянулись камыши. Только едва заметная полоска чистой воды жалась к берегу. Когда-то, очевидно, это была большая река, но время и люди сделали свое дело. Сейчас здесь простиралось царство камышей и лягушек.
Показались силуэты домов. Я посмотрел на часы. Было два. В нашем доме, конечно, давно спят, но все же я обошел его стороной. Как бы не проснулась Каштанка и не разбудила мать.
Маленький домик Ледяной принцессы затерялся среди Тополей, как в лесу. Во дворе пахло навозом и молоком. Корова под навесом повернулась ко мне и вздохнула. Я открыл проволочную калитку и вошел в большой сад. Старые груши-великаны, растопырив ветви, преградили мне путь. Но я знал, где можно пройти.
…Она спала на деревянной кровати посреди зарослей черных роз. Аромат этих странных цветов приставал к рукам и одежде, словно запах дорогих духов. Черные розы были семейной реликвией. Семена привез дед Ледяной принцессы, цыган, откуда-то из-за моря. С черными цветами было связано что-то наподобие предания. Считалось, что тому, кто сорвет цветущую розу, не будет счастья. Я никогда не видел, чтобы рвали черные розы. Они цвели и умирали, не тронутые человеческой рукой.
Сквозь просветы в деревьях было видно, как со дна трясины поднимался туман. Ветер колебал его, словно гигантскую простыню. Где-то у самого горизонта мерцал костер.
Под одеялом едва был заметен комочек ее тела. Я осторожно приблизился к кровати и опустился на колени. По ее лицу бродили тени от листьев груш. Длинные ресницы слегка шевелились под ветром., Медленно, очень медленно я наклонился и прикоснулся губами к ее щеке. И вдруг я замер. Мне показалось, что она сейчас проснется. Но она не проснулась…
Когда я возвращался пешком домой, рожь уже была мокрой от утренней росы. В воздухе не чувствовалось ни малейшего движения, и стебли стояли неподвижно, поникнув тяжелыми колосьями. В усинках, словно слезы, запутались прозрачные капли. Небо было светло-серым, без единой звездочки. Только по-прежнему на краю света мерцал костер.
Летающая борона
Когда президент вошел, мы с Кимом пили чай, оставшийся от завтрака Ивана-да-Марьи.
- Привет алхимикам! - сказал Егор Егорыч. - Скоро золото научитесь делать?
- Пока только умеем от него избавляться.
- И то дело…
Президент мялся. Мне сразу стало ясно, что он пришел просить взаймы.
- Не пособите, хлопцы? Конуру перестраиваю. К молодоженам еще двое просятся. Хорошие ребята, из лесотехнического…
Если бы Егор Егорыч требовал квартирную плату нахально, я бы, конечно, не дал, так как у нас с Кимом оставалось всего двадцать рублей. Но президент краснел, что-то мямлил; видно, ему было очень стыдно просить. А я не выношу, когда люди стесняются.
- Ким, - сказал я, - дай десятку.
- Зачем? - спросил капитан, не поднимая головы от книги.
- Егор Егорыч расширяется.
- Ну и пусть расширяется, - ответил Ким спокойно.
- Да вы не беспокойтесь, ребята! - замахал руками хозяин. - На нет и спроса нет! В другой раз как-нибудь. - Егор Егорыч, пятясь, открыл задом дверь и вышел. Минут пять мы сидели молча.
- Свинья ты, Ким!
- Это почему же? - удивился капитан.
- Умеешь унизить человека.
- Этот вымогатель-то - человек?
- Как тебе не стыдно! Таких хозяев, как Егор Егорыч, поискать! За квартиру почти не платим, свет жжем сколько влезет!
По длинному лицу Кима скользнуло подобие улыбки.
- Индюк ты ощипанный! «За квартиру не платим»… - Капитан «Летучего Голландца» взял ручку. - Сколько он у тебя в этом месяце занял?
- Ну, пять.
- У меня семь с полтиной. У Кобзикова шесть. Что получается? Восемнадцать и пять десятых? Теперь, ты ему два дня помогал рыть? Помогал. Работник из тебя плевый, но, допустим, два с полтиной в день ты заработал. На мерине бревна три раза привозил? Любой дурак взял бы с него по трояку. Я ему электропроводку делал и воду подводил. За коммунальные услуги не менее десятки. Приплюсуй еще десятку, которую ты ему чуть было не отдал.
- Сминусуй стоимость петуха, которого мы чуть было не съели.
Но Ким всегда был неуязвим для иронии.
- Для нашей клетки это неплохо?! Если помножить эту сумму на число квартир, то получится около четырехсот рублей. Заработок профессора! Таких хозяев действительно поискать.
- Если возвысить эту сумму в квадрат, то можно достигнуть еще более поразительных результатов.
- А ты смог бы?
- Получше тебя.
- По-моему, это для тебя непосильная задача.
- А сам-то? Двух слов связать не можешь. Ванек!
- А по харе не хочешь?
- Хочу.
- Ну, иди, я тебе дам.
- Иди ты. Уж это у меня лучше получится.
- Индюк ощипанный! Ему перышки выдергивают, а он еще и благодарит.
- А ты свинья неблагодарная!
- А ты пес-подхалим. Сенбернар!
- Повтори!
- Сенбернар!
Я швырнул ботинок, но промахнулся. Ким запустил в меня подушкой. Полетел пух. Мы кинулись друг на друга.
- Болваны! - заревел Вацлав Кобзиков, бросаясь грудью на только что вычищенный и отутюженный костюм. - С ума посходили? Два часа чистил, и опять чисть? Мумии египетского фараона!
На днях греку его рок опять подстроил гадость. Видно, он все же подслушал наш разговор в ресторане. В самый разгар поисков дочери министра рок напустил на Кобзикова вирусный грипп. Врач под страхом вечной глухоты и менингита запретил Вацлаву появляться на улице в течение недели.
Два дня Вацлав метался по комнате, как тигр, пойманный в ловушку в тот самый момент, когда он уже настигал трепетную лань. Потом грек смирился. Он попросил у меня стопку бумаги, химический карандаш, копирку и уединился в уголке. Я, грешным делом, подумал, что Кобзиков засел за диплом, но через два часа Вацлав попросил меня расклеить на остановках городского транспорта объявление следующего содержания:
При этом ветврач сказал:
- Если Магомет не может прийти к горе по причине вирусного гриппа, то гора придет к нему сама.
- Чепуха, - сказал я, прочитав это объявление. - Ничего не ясно: где потерял, что потерял и кто потерял. И потом, может быть уже год никто ничего не терял.
- Ты не знаешь женщин, - усмехнулся грек. - Они страшные растеряхи. А психология? Ты не знаешь психологии женщин. Даже если женщина ни чего не потеряла, она все равно придет посмотреть.
Сейчас Вацлав готовился к приему первой посетительницы. Он проспал и теперь в одних трусах метался по комнате, одновременно бреясь, выдавливая прыщи и гладя костюм. С минуты на минуту могла войти девушка с остреньким носиком и сказать: «Я потеряла сумочку. Мой папа - министр».
Раздался стук в дверь.
- Это ко мне! Не пускайте! - пискнул грек и юркнул за шкаф.
Вошла Тина. Она с удивлением осмотрела комнату.
- Мальчишки! Что случилось? Вы похожи на петухов.
- Подсчитываем чужие доходы, - пробурчал я,
- Чьи?
- Егор Егорыча. Тина улыбнулась:
- Ну, какие у него доходы…
- Четыреста рублей в месяц, вот какие, - ответил капитан, косясь на меня.
- Четыреста? - Тина заинтересовалась. - Откуда же? Он ведь бедно живет. - Мне его иногда жалко становится.
- Вот-вот. Жалость - его основной капитал. Не удивлюсь, если у этого кровопийцы на книжке тысчонок пять окажется.