- Не надо!..
- Конкретной невесты пока нет, - медленно и обстоятельно, как и все, «то он делал, сказал капитан. - Есть цель абстрактная - дочь министра.
- Вот как!
- Да. Во имя этого приносятся жертвы, одна из которых - вы. Найденный предмет дамского туалета не был потерян.
- Это правда, Кобзиков? - спросила голубоглазая фея.
- Кобзиков встал и вытянул руки по швам.
- Нет, - соврал он нагло. - Они треплются. Они изобретают сеялку и немного того…
- А то смотрите, у меня есть подружка. Правда, не дочь, а племянница министра. Могу познакомить.
- Нет, нет! - испугался грек. - У меня и в мыслях не было…
Вид у Вацлава был пришибленный и жалкий. Фея взяла его под руку.
- До свидания. Вацлав меня немного проводит. Они ушли.
- Наглая особа! - сказала Тина, когда захлопнулась дверь. - Туда же, в любовь играет!
- Ах, Тиночка, Тиночка, никак не можешь простить улыбки!
- Натворил, наверно, что-нибудь, а теперь…И чего они в нем находят? Как можно преуспевать с такими вульгарными манерами?!
- Эрудиция, талия, интеллект.
- У меня тоже все это есть, - обиделся Ким. - Однако меня никто не любит!
Мы с Тиной переглянулись. Нашего капитана потянуло на лирику! Вот так, не мсти другим.
- А я, Кимочка?
- И ты. Я же вижу. Bсe с Рыковым да с Рыковым.
- Ах ты, дурачок лысый! Начались нежности.
- Пусти! - ворчал Ким, отбиваясь от Тины. - Я не ревную, я предупреждаю!..
Распахнулась дверь. В комнату быстро вошел Вацлав. Я ожидал скандала, но грек, остановившись у окна, принялся барабанить пальцами по стеклу.
- Ты-ры-ры-ры! - запел он мерзким голосом, задумчиво вертя банку с суриком.
Бывают такие моменты, когда к человеку вдруг приходит прозрение.
- Берегись! - крикнул я Киму, бросаясь грудью на чертеж.
В ту же секунду мимо моего уха просвистела банка, распространяя противный запах краски…
Вацлав рыскал по комнате.
Это уже был не Кобзиков, а вождь племени краснокожих, вступивший на тропу войны. В нас летели щетки, помидоры, хлеб, книги. Сначала мы, ошарашенные бурным и непонятным натиском, лишь подставляли бока и спины предметам, защищая чертежи, а потом сами перешли в наступление. Через десять минут отчаянной борьбы жених был запеленат в одеяло, связан бельевой веревкой и уложен на кровать.
- Гады! Крокодилы! Паразиты! - изрыгал обезвреженный ветврач. - Остригу ночью, как овец!
Лишь после того как Ким пообещал заткнуть ему рот тряпкой, грек замолчал. С полчаса он зло сопел и бубнил себе под нос, но скоро отошел: Кобзиков был не злопамятным человеком.
- Ладно, - сказал он. - Развязывай. Не буду рвать вашу кретиническую сеялку.
Мы распутали вечного жениха и сели за расчеты. Наступила тишина. Только Вацлав нервно расхаживал из угла в угол. Всем было немного неловко. Я не выдержал первый.
- Слышь, брось мотаться! Расскажи лучше, кто была она?
- Секретарь горкома комсомола, вот кто!
- Кончай!.. Кобзиков взвился.
- «Кончай», «кончай»! Раньше вам, харям, кончать надо было. Натрепались! Я сгореть могу за милую душу. Ты знаешь этого человека? Нет? А я знаю! Бантики, челочки, ямочка, кисочка!.. Под маменькину дочку работает. А у самой рука, как у тигра. Цапнет - не пикнешь!
Я невольно рассмеялся. У этой-то девчурки - рука тигра?1
- Во-во, смейся! Все сначала смеются. И я смеялся. Рассказать, как она меня от лунатизма вылечила?
- Валяй!
Грек присел на кровать.
- Откуда она взялась, эта болезнь, не знаю. Может, заразил кто. В общем обнаружил я ее еще на третьем курсе. Выпили мы один раз бутылочку с приятелем, бутербродиками закусили, культурненько этак, по-хорошему. Проводил я его, потом лег спать. Просыпаюсь от холода. Стою я в майке и трусах (дело зимой было) на крыше общежития и держусь за печную трубу. Ветер воет, звезды мерцают, псы от стужи за рекой вопят, Жутко мне стало, начал пробираться к чердачному окну - глядь, вся крыша босыми ногами истоптана, а некоторые аж по самому краю… Да… А дом, учти, шестиэтажный. Оборвалось у меня сердце. Ну, думаю, Ваца, пропал ты вконец. Лунатик! Пить вроде бросать надо, а разве удержишься? То экзамен сдал, то стипендию получил, то дружок хороший пришел. Сделал себе ремни специальные к кровати привязываться: как упаду на койку - они сами меня запутывают…
Да… А один раз не сработала эта самая штука: больно сильно мы выпили. Просыпаюсь на крыше дома научных сотрудников (уж как я туда попал - черт его знает, от нашего общежития метров пятьсот, если идти напрямик, по крышам). Светло еще было. Народищу внизу собралось - пропасть. Стоят, дураки, на меня глазеют. В том числе наш декан. А я - в одних трусах, кирпичи от трубы отковыриваю и кидаю вниз… Как увидел я это, рухнул с ног и покатился. Спасибо, желоб задержал. Дальше - дело известное. Сняли со стипендии, выгнали из общежития, стали исключать из комсомола.
«Ребята, - говорю я на комитете, - горкома побойтесь! Кто же человека за то, что он лунатик, из комсомола гонит?»
«У тебя не первый случай», - отвечают.
«У какого лунатика, - спрашиваю, - дело одним разом обходилось?»
В дискуссию со мной вступать не стали. Завели персоналку и направили в горком.
Вхожу. Длинный зеленый стол. Сидят молодые ребята, хмурые, как утопленники. На меня косятся. Можно подумать, что и не выпивали сами никогда. Во главе стола - секретарь. Глянул я и обомлел. Сидит из какого-нибудь там восьмого «А». Глазки голубенькие, носик малюсенький, щечки яблочками, в волосах розовый бантик, на шейке родинка. Возле - букетик сирени и конфетка «Чио-Чио-Сан». Платье кисейное, беленькое… Уважительно с ней здороваюсь и все такое прочее. Улыбается в ответ, на стул кивает. Прямо пионерлагерь, а не бюро горкома.
«Рассказывайте, Кобзиков, как было дело. Только честно. Я люблю честность».
А я тоже люблю. Рассказал все тютелька в тютельку. Слышу, по ребятам смешок загулял. «Вот трепач!» - шепчутся. Раз смех - значит, дело не так уж плохо. Один высказался, другой. В гипноз, конечно, не верят. «Влепить ему строгача за пьянку и моральное разложение», - предлагают. «Пронесло», - думаю.
Вдруг эта кисочка с родинкой стучит карандашиком по графинчику и говорит примерно следующее: «Ай-ай-ай, товарищи, а еще члены бюро! Как же вы можете не верить человеку?» И закатила получасовую речь о честности, долге, доверии - в общем весь моральный кодекс популярно изложила. А в заключение говорит: «Я верю товарищу Кобзикову. Раз он говорит, что он лунатик, значит так это и есть. Предлагаю не накладывать на него никакого взыскания, а помочь человеку вылечиться».
Я прямо возликовал. Вот это секретарь, думаю. Дурак я, три года в своем комитете шишки собирал! Надо было сразу сюда. Стою, улыбаюсь… Да… А она пальчиком телефончик - круть! «Иван Иванович, - говорит, - вы лунатиками по-прежнему интересуетесь? Да? А то вот тут у меня один сидит. Да, да, очень интересный случай. С отклонениями… Пожалуйста, пожалуйста! Не сомневаюсь, что вылечите. Сейчас я вам его пришлю».
Похолодел я тут весь. Понял, в какую ловушку это дите меня заманило. Вот тебе и святая простота!
Но отступать уже поздно. На следующий день иду к этому Ивану Ивановичу. А там у него лунатиков - целая группа. Развесили губы, слушают, что им седенький старикашка заправляет. Обосновал научно лунатизм, стал пичкать какой-то дрянью. Я глотаю, как все.
Потом наступила ночь. Притворился я спящим, а сам гляжу в оба: что будут настоящие лунатики делать - себе бы не прозевать! Как пробило двенадцать, так и полезли лунатики на крышу. Я - за ними. Бедлам! Крыша дрожит, коты в стороны шарахаются. Старикашка тут же, среди нас, крутится, наблюдает, что-то в блокнот строчит, фонариком посвечивает.
Чувствую, все время поглядывает на меня и хмыкает. Недоволен, значит, старый черт, что я далеко от края крыши держусь. И все плечиком, плечиком, значит, притирает меня, притирает, а у меня и так уже колени мелкой рябью. Поседел даже. Ей-богу, не вру! На следующий день три седых волоса выдернул! Поседеешь: дом - пять этажей!