Успевшее разогреться, расплавиться слепящим своим золотом за бесконечный летний день, великое светило начало багроветь и соскальзывать на дальние лесные верха. Запахло свежестью. Голоса прорезывали запекшуюся темноту ночи. Зажгли лампады, расставили их хороводом вокруг накрытых столов. Танцующий свет бесшумно дрожал и колыхал синий дымчатый воздух.
Насмотревшись на вечернюю курю, Окул приказал принести себе и товарищам такую же. Большую половину от жаркого он умял что называется в одно лицо. Однако индейка была такая изрядная, что и остальным оказалось предостаточно.
Долго еще гости пили, ели и гомонили. Пели корильные песни и снова пировали.
Потом настал черед молодой разувать мужа, после чего вся честная компания смогла бы, наконец, отправится спать. Чернявый шинкарь радовался наступившему моменту, он устал обслуживать гостей, беспрестанно требовавших медов, да не простых, а непременно стоялых, самое малое пятилетней выдержки, таких, чтобы с одной чарки валили под стол. Стоялых у него отродясь не водилось, а те, что наливал он в рюмки и чарочки, и так уложили не один десяток мужиков. Однако же, державшиеся на ногах, а таких крепких было немало, вновь требовали хмельного зелья. Им под видом стоялых носили меды, которые варились месяц назад.
Завтра, он знал, придется также прытко носить опохмеляться. А вечером снова здорóво. Крестьянская свадьба могла продолжаться дня три, а то и больше, смотря по тому, сколько родители насобирали денег.
Для обряда разувания молодых отвели в приготовленную спальню. Спальня располагалась на втором этаже корчмы, которая в обычное время служила еще и постоялым двором. За определенную, вполне скромную плату, странники могли получить здесь ночлег и баню.
В спальне новобрачных составили снопы. Поверху снопов постелили свежие льняные простыни, на которых так мягко и прохладно спиться летними ночами. Гости, кто к тому моменту еще стоял на ногах, столпились в дверях. Гридя тоже был здесь. Обстановка празднично убранной корчмы, торжественный обряд, толпа веселившихся крестьян произвели на отрока сильное впечатление.
Законный муж к тому времени изрядно захмелел, лицо его стало красным, картофельный нос побелел, он грузно плюхнулся на соломенное ложе. Жена, тоже порядочно подрумянившаяся, опустилась перед ним на колени. Парень выставил ногу в сафьяновом сапоге и приподнял его, чтобы удобней было разувать. Девица ухватила сапог одной рукой за пятку, а другой придерживала подошву у носка, и потянула на себя.
Сапог слез, она ловко перевернула его и потрясла. Из него, звеня, на пол упала маленькая серебряная монетка. Девушка задорно засмеялась, подхватила денежку и спрятала в карман. Жених, как видно, заранее положил серебренник в правый сапог. По поверью, если молодая во время разувания найдет денежку, то семья не будет знать нужды.
Свекровь, мать мужа потребовала, чтобы снятый сапог, в котором его обладатель ходил и плясал целый день, по обычаю положили в изголовье кровати. Юноша только рукой махнул. Свекровка зыркнула на молодых, но настоять не посмела. Теперь ее сын стал главой семьи и сам решал, быть ему с женой главным или на равных, ставить сапоги в головах или под лавку.
Гости устраивались на ночлег. Женщинам отвели место в корчме, в верхних комнатах постелили на лавках перины. Мужики спали, где придется. Совсем пьяные – под лавками, прямо на дворе. Кто мог еще передвигаться, дополз до сеновала и повалился на мягкое душистое сено.
– Ну, Тарас Матвеич, – говорила вполголоса свекровка, прощаясь на пороге комнаты со своим мужем, который шел ночевать в овин, – свадьба наша, слава богу, удалась. Я всех гостей переглядела, все они сыты-пьяны, трезвого ни одного не видала. Окромя баб беременных, да и то Аксинья Петрова втихаря отхлебнула из мужниной кружки.
– От одного глотка ничего не сделается, – веско заметил Тарас Матвеич, бывший в стельку.
– Ну живы будем, не помрем, а и на второй день всех накормим и напоим досыта, да еще и сверху. По всей округе весть пусть идет, что Тарасьевна и Матвеич сынку своему парадную свадьбу устроили.
– Пускай идет, – не стал возражать Тарас и нетвердой походкой отправился почивать.
Наших витязей, заплативших за ночлег настоящим серебром, положили во вместительной опочивальне, приготовленной для них, пока они пировали. В обычные дни в этой комнате умещалась вся хозяйская семья – сам вихрастый шинкарь, его дородная жена и двое их таких же вихрастых и дородных сынков.