Балакирев. Спасибо, князь-папа. Век не забуду!
Шапский. Сочтемся!.. Ты сейчас команде нашей очень надобен. Русского шутовства ведь и не осталось. При дворе – Голштинские да Остерманы верховодят. Моду завели шутковать только на немецкий манер… А какие у немцев шутки: воздух подпортить да на яйцо сесть?.. Дикость!.. Наследника, мальчонку Петрушу Второго, и того испортили… Научили забаве – шуту на голову яблоко поставить да из лука стрельнуть… „Вильгельм Тель“ шутка прозывается.
Балакирев. Это он тебе левый глаз-то?..
Шапский. Правый. Теперь остатний левый специальной кольчужкой прикрываю… Ты тоже поостерегись, когда к нему поведут!
Балакирев (испуганно). Зачем? Нет… Я свое отшутил! Я в отставку надумал проситься… Домой… В деревню.
Шапский. Рано в деревню… России послужить надо, Ванька!! Остынь!.. (И окатил Балакирева шайкой ледяной воды.)
Балакирев взвизгнул. Шуты накрыли его простыней, туго запеленали, убежали со смехом.
…Появилась фрейлина Головкина, сняла простыню.
Головкина (приветливо). Здравствуй, Ванечка!
Балакирев (прикрывшись рукой).…Ой! Срам! Сударыня, я ж голый!
Головкина. Да чего ж стыдиться, Ваня? Мы ж при дворе служим… Да и что енто за срам, коли он у тебя в одной ладошке поместился?.. (Смеется кокетливо.) Иди ко мне, глупенький.
Балакирев. Зачем?
Головкина. Не боись… Дурного не сделаю. (Достала опасную бритву, открыла лезвие.) Иди, кому говорю! Велено тебя побрить-постричь на европейский манер…
Балакирев перекрестился, подошел, сел. Головкина ловко намылила ему физиономию, заработала лезвием.
Височки нынче носят короче… А усики – ниточкой али таким „саксонским червячком“… Не дергайся! Я ж стараюсь…
Балакирев. Благодарствую, сударыня. Но я за прошлые ваши старания цельный год отсидел.
Головкина. Думаешь, я донос на тебя писала?
Балакирев. Думать в тюрьме не положено. Показали – прочитал.
Головкина (невозмутимо). Это меня Ягужинский заставил. Сама ж была против… Вот те крест! Со слезами писала – так тебя было жалко… Но нынче – все! Переметнулась. (Тихо.) Я нынче под Шафировым. Он обходительней и к царице нынче ближе… Тебе, кстати, тоже гостинчик прислал… (Вынула пульверизатор, стала опрыскивать Балакирева. Тот недовольно вскочил.)
Балакирев. Не нужен мне ваш гостинчик! Ничего не нужно! Домой я уезжаю! К маменьке!
Головкина. Чего орешь? Придет срок – пошлют и к маменьке… А нынче при дворе она служит. И Дуня твоя тоже при дворе… И ребеночек…
Балакирев. К-какой ребеночек? Чей?
Головкина. Говорят, твой… вроде… А может, и не твой? Какая разница, Ваня? Мы все здесь, при дворе, как одна семья…
С шумом входит Меншиков.
Меншиков. Иван! Сукин кот! Где ты? Не один, что ль?
Головкина. Один он, один… (Поспешно собирает парикмахерские принадлежности.)
Меншиков. Пошла вон! Бесстыжая! Придумали на курляндский манер с мужиками париться…
Головкина. А то яс вами на русский манер не парилась…
Меншиков. Иди отсюда, кому говорю!
Головкина испуганно убегает.
Совсем в России порядка не стало. Уж и в бане под каждой шайкой – шпиен… Ну, здорово, Иван!
Балакирев. Здравствуйте, Александр Данилович!
Обнялись.
Меншиков. Вот мы и снова свиделись. И снова ты голый, как тогда в полку… на дежурстве, когда первый раз увидел. (Втянул носом воздух.) Фу! Как она тебя Шафировым-то провоняла… Придется дух его перешибать! (Полез в карман, достал флягу.) Давай помянем государя нашего великого, друга моего незабвенного Петра Алексеевича… (Налил Балакиреву в чарку, сам глотнул из фляги.)
Балакирев (выпив). Ух! Крепка водка княжеская…
Меншиков. Царский рецепт. Спирт, на „гонобобеле“ настоенный… Ну, давай по второй… За дам. За царицу нашу обожаемую, Екатерину Алексеевну!