Вечером того же дня к Григорию Ивановичу забрел, не зная, куда себя девать от скуки, Державин. Жизнерадостный поэт после смерти жены не любил оставаться один. Гостей в этот вечер не было, он и решил навестить Шелихова.
— Наконец-то выдался свободный часок поговорить о планах твоих, Григорий Иваныч… С Платоном Александровичем, слышал я, ты все уладил. Пригодилась нить путеводная, которую я тебе в руки вложил, — говорил Гаврила Романович, заметно напирая на собственное «я». — Поедешь теперь в Иркутск, положив Америку в карман… Помнишь, обещал я тебе, Григорий, все получишь, чего душа твоя пожелает? На мое и вышло… Ну, расскажи-ка, расскажи, что от жмота молодого выцарапал… Ох, тяжел Платон Александрович, хуже гостинодворского лабазника… Таврический князь, покойный Григорий Александрович Потемкин, перед этим поистине водопадом щедрот изливался…
— Ничего не достиг я, Гаврила Романович… Читайте, вот! — и Шелихов подал Гавриле Романовичу извлеченную из кармана висевшего на кресле камзола тетрадь американского устроения, с наложенной поперек резолюцией Зубова.
— «По вы… высочайшему повелению… пред… предлагаю… ут… вердить», — еле разбираясь без очков, читал Державин. — Ишь, кутенок, сколь много на себя берет, силу, верно, чувствует… Скажи пожалуйста, как уверен, — ворчал, качая головой, Державин, но остался верен основному правилу своей жизни и с улыбкой сказал: — Не будем судить промысел божий, Григорий Иваныч, нам что… наша изба с краю… Помнишь, ежели читал, стих мой «Вельможа»?
Читая свои стихи, он их по моде времени почти что пел…
— Не любит Платон Александрович виршей моих — по сей день «Водопад» забыть не может. Страсть ревнует он Потемкина! — и голосом, натужным от возбуждения, Гаврила Романович продекламировал пышную строфу, где было сказано о Фирсе. В этом Фирсе, сиречь Терсите, прославленном лгуне и трусе «Илиады», Зубов, захвативший власть, принадлежавшую Потемкину, якобы узнавал себя.
— Во-о, то-то и оно, Гаврила Романович! — живо откликнулся мореход, неожиданно обнаруживая способность к пониманию литературных выпадов Державина против зла, просачивавшегося через все поры народной жизни. — Все у нас в Фирсовых руках… лучше от них подале стоять и милости ихней не искать, не то они и Америку мою к своим рукам приберут, руки у них загребущие…
Державин, раскрывши рот, изумленно глядел на Шелихова.
— Опять ты ересь порешь, Григорий Иваныч… Чужой кто услышит, по головке не погладит за этакие речи… А ты подумал про отечество свое, Русь-матушку, державу российскую? Сойдете вы на вольный берег, двести, пятьсот, ну, тыща удалых головушек. Кто вы, чьи вы, чей флаг над домами своими подымете? Губернии Нетевой, Тараканьего княжества, герб государственный — кистень с лаптем… Эх ты, Емеля! — пренебрежительно улыбнулся Державин, как государственный муж, поучающий стоящего перед ним дикаря. — Русское подданство тебя отяготило и твоих оглашенных с тобою… Нет, Григорий, в наш век нового царства не построишь с шайкой очуманелых добытчиков и беглых рабов… Если не соседний какой краснокожий царек вас перестукает, так англицы заберут, испанцы, голландцы, любая из мореплавающих наций, имеющая подмогу с родины. Сумлеваюсь, чтоб они всех вас в губернаторы и купцы произвели, а если и пообещают для приманки, то все едино, только надобность минует, в солдаты, в матросы, в холопы поверстают безродных, безотечественных людей… Ей-ей, правду говорю!
По унылому лицу Шелихова Гаврила Романович видел действие своей отрезвляющей речи и охотно продолжал громить ересь, обуявшую человека, которым, по его мнению, могла бы гордиться Россия.
— Америка поделена… Америкой, Григорий, англицы владеют да новоявленная американская штатная республика… даже мы ее признали!.. Да кое-где испанцы еще держатся — этих не будем в расчет брать. Но англицы либо бостонцы беспременно вас сожрут, а Россия, отечество, скажет: «Туда им и дорога, изменникам и предателям отечественного интереса!» Неужели такой памяти добиваешься в потомстве, Колумб росский? — патетически воскликнул Державин, увлеченный собственным красноречием. — Забыл, что и твою державу аляксинскую защищать нужны пушки, солдаты, ружья, амуниция, огнестрельный запас — порох да пули!.. Кто же тебе их даст? Англицы, бостонцы, которым ты и сейчас бельмом в глазу сидишь? Или Россия, отечество, от которого ты отрекся? За англицами стоит король и Англия, за бостонцами — Штаты Американские и их президент… Георгием Вашингтоном зовут, слыхал про такого?