— Слыхивал, — вяло ответил мореход.
Гаврила Романович, сам о том не догадываясь, обнажил все затаенные шелиховские до конца не выношенные думы и одну за другой разбил, растрепал до пустой, как оказывается, середины. Как утопающий за соломинку, мореход ухватился за упомянутое Гаврилой Романовичем имя Джорджа Вашингтона, славного вождя недавней, победоносно закончившейся войны «бостонских» американцев за независимость обрабатываемой ими земли. Смогли же они сокрушить тиранию английских владетельных лордов…
— А как же, Гаврила Романович, разъясните мне, хлебопашцы, ремесленники и купцы на восточной стороне Америки побили генералов и войско английской короны, волю полную и права человеческие себе и потомкам своим завоевали?.. За ними никто не стоял, а отечество ихнее, Англия, мачехой над ними изгалялось…
— На кого равняться вздумал, Григорий! Бостонцы двести лет терпели, силы копили… У них, когда они на мятеж поднялись, пять миллионов народу было, они в армию миллион набрали! — В понимании Гаврилы Романовича Соединенные Штаты Северной Америки, несмотря на признание их правительством Екатерины — в пику Англии, оставались сомнительным продуктом мятежа и измены. — Англия, — говорил Гаврила Романович, — в войне с французами чего только туда не навезла, какие только арсеналы и крепости там не воздвигла — пушки, амуниция, порох! Они изменой сколько добра захватили, выждали время подходящее. Вот чем бостонцы взяли! Только не верю я, чтоб они лучше нашего зажили… Заведутся через малое время и у них дворяне поместные, хуже будут менялы и лавочники, когда в знать вылезут… Помяни мои слова, доживем — сам увидишь!..
Но лицо Шелихова вдруг просветлело, в глазах исчезли напряжение и задирчивая озлобленность. «Переломал ушкуйника», — с удовлетворением подумал Державин. А «ушкуйник», передумывая сказанное Державиным, сделал неожиданный для себя вывод: «Терпеть надо, силу копить, а там видно будет», — и радовался этой мысли, как ценной находке.
— Правильно, — воскликнул он, — вот как правильно сказали, Гаврила Романович!.. На всю жизнь и во всех делах вашим научением руководствоваться буду. Я и сам так думал, но до концов не добирался. Вовек не забуду!
— Нигде, кроме отечества, доли не найдешь, Григорий!.. Ты знаешь, я неправды не терплю… Через то и враги мои, сколь ни ярятся, не в силах меня погубить. Государыня знает, что не лжив язык Гаврилы Державина, и ценит за то, что сама говаривала — «горяч и в правде черт», за то же и к виршам моим снисходит и под защиту всегда берет! — И с плутоватой усмешкой Гаврила Романович, театрально взмахнув рукою в перстнях, проскандировал:
— Вот, учись, Григорий Иваныч, — с неожиданной серьезностью сказал Державин. — Подвиги, истинно геройские дела в наше время тоже подавать надо, как вкусный лимонад… Жаль, не слыхал ты, как Александр Васильевич Суворов о победах своих докладывает — ку-ка-ре-ку!
— Перед кем же Суворов кукарекать о своей доблести принуждается? — наивно спросил не искушенный в загадках жизни высоких сфер мореход.
— Перед самой… перед государыней-матушкой! — живо ответил Гаврила Романович и, спохватившись, добавил в пояснение: — Чудак он преестественный, Александр Васильевич, всегда коленце какое ни на есть выкинет… Ничего не поделаешь, братец, не лимонад, так квас подавай!
Гаврила Романович замолк, подумывая, не пора ли на покой. Молчал и мореход, напряженно усваивая столичную мудрость, преподнесенную его государственным другом.
— Завтра по делам своим направишься, Григорий Иваныч? — спросил Державин, вставая с кресла. — Будешь, конечно, перво-наперво добиваться к президенту коммерц-коллегии графу Александру Романовичу. Без его внимания, хоть и расчеркнулся на нуждах твоих Зубов, ничего не достигнешь. Затаскают, замуторят тебя коллежские ярыжки… Один Жеребцов чего стоит — любое дело в чернилах, ежели захочет, утопит. Разве что помилует в благодарность за разыгранное тобой бегство Иосифа от жены Пентефрия, от супруги его, Ольги Александровны… Кстати, знаешь, кто за невежество твое, охальник ты этакий, расплатился? Гайдук Стенька, Степан, ражий малый, карету за заднее колесо удерживал, и девка какая-то, горничной при Ольге Александровне ходила…