Во-первых, говорит Сковорода, ходят слухи, что я якобы говорил юношам, что одни человеческие состояния неблагополучны, тогда как другие – блаженны. Это было действительно серьезное обвинение, ибо такое понимание природы вещей укореняет зло в самом бытии, делает мир разделенным пополам на черное и белое, а его Творца – ответственным за зло. Но я не мог такого сказать, – возражает Сковорода, – поскольку в этом вопросе я разделяю мнение святого Максима Исповедника, который утверждал, что зло само по себе не существует. Оно не существует потому, что не является ни местом, ни временем, ни качеством, ни количеством… Одним словом, к злу нельзя применить ни одну из десяти категорий Аристотеля, охватывающих всю сферу бытия. Вспомним, что писал святой Максим: «Где разум теряет в силе, там, как правило, присутствует власть чувств, с которой особым образом соединена сила греха, и она, в свою очередь, с помощью наслаждения ведет душу к желаниям сродненной с ней плоти, вследствие чего душа, взяв на себе вроде и естественное дело – страстную и сластолюбивую заботу о плоти, отвлекает себя от истинной естественной жизни и склоняет к злу, которое самостоятельно существовать не может».
Но как же нет зла, когда в этом мире одно только зло и видим? – спросишь ты. Но его таки нет, ибо зло – это не что иное, как те самые созданные Богом правильные вещи, но приведенные кем-то в беспорядок. И насколько я могу судить, этот беспорядок по большей части зависит от времени, места, меры и персоны. Разве я не понимаю, что человеческая жизнь похожа на комедию? Можно сказать, что ты по своей природе не способен хорошо сыграть такую-то роль. Но разве можно сказать, что какая-нибудь роль является вредной для комедии, если умный автор считал ее необходимой? Так и премудрый Творец определил в комедии нашей жизни всевозможные роли: и большие, и малые. Если я вижу, например, что кто-то по характеру своему брезгливый, жалостливый, нерешительный, тогда я могу сказать, что ему не стоит быть врачом или поваром. Но разве говорил я когда-нибудь, что медицина и кулинария вредны? Я просто учил всегда оглядываться на свою природу, короче говоря, познать самого себя, познать то, для чего ты рожден, ибо Бог никого не обделил. А откуда же тогда в мире такой беспорядок и сумятица? Не оттуда ли, что многие, как говорит пословица, не будучи грибами, залезли в лукошко?
Во-вторых, ходят сплетни, что я якобы осуждаю употребление мяса и вина. А это уже действительно манихейская ересь. Да, я советовал некоторым, чтобы они были осторожны по отношению к мясу и вину. Но это то же самое, когда отец не позволяет своему маленькому сыночку брать в руки нож или баловаться порохом, поскольку тот еще не дорос до этого. Любая еда и питье – хороши, но только, опять же, необходимо учитывать время, место, меру и персону. Разве это не смешно, если бы кто-то дал маленькому ребенку крепкой водки, а кавалеру, который вернулся с зимней охоты, – молока?
Кое-кто даже утверждает, что я считаю опасными золото, серебро, дорогую одежду, что я вообще не люблю людей, поскольку бегу от них куда глаза глядят. Но и это ложь…
Сковорода не ошибся, когда сказал, что его враги вряд ли станут прислушиваться к каким-либо пояснениям – после завершения 1763–1764 учебного года он был вынужден во второй раз покинуть Харьковский коллегиум. На дворе стояло горячее лето. В то время Сковорода, наверное, много рассказывал Михаилу Ковалинскому о своей жизни в Киеве, об истории этого города, которая уходила в такую седую старину, что в свое время ходила легенда о том, что Киев – это и есть воспетая Гомером Троя, о пышной красоте киевских храмов, о Могилянской академии, о Печерской лавре и ее святых – недаром Киев снискал славу «второго Иерусалима». Неудивительно, что юноше захотелось увидеть все это своими глазами. Он пригласил с собой и своего любимого учителя. Сковорода с радостью согласился, и в августе месяце друзья отправились в Киев. Очевидно, что в этой поездке было много чего интересного, но более всего Ковалинскому врезалась в память одна история, случившаяся во время посещения Лавры. Среди лаврских монахов было немало и однокашников Сковороды по Могилянской академии, и просто знакомых, был и родственник Иустин (в миру – Иван) Звиряка, который поначалу работал в типографии, а потом был за старшего в Китаевской пустыни. Так вот, когда наши путники прибыли в Лавру, тамошние монахи насели на Сковороду, уговаривая его остаться в обители.