Часы на Биг-Бэне отсчитывали последние секунды до Нового года. Старик вместе с многотысячной толпой перед главными часами страны отсчитывал секунды.
– Три, два, один! – прерывающимся голосом прошептал он.
Мир вокруг взорвался ослепительно ярким белым светом. Смотритель испуганно упал ничком на пол, закрывая глаза ладонями. Но даже сквозь старческие ладони и морщинистые веки белый клинок света нещадно резал глаза.
«Я ослепну!» – пронеслось в голове смотрителя, и сознание покинуло его.
Он очнулся в полной темноте с отчаянным страхом, что действительно ослеп. Но через минуту обожженные глаза привыкли к темноте, и он различил силуэты отдельных предметов. Кряхтя, смотритель тяжело поднялся на ноги, нашел на обычном месте в шкафу спички и зажег свечу.
Слабый огонек осветил небольшую комнату, погасший экран телевизора и циферблат часов, показывающий двадцать минут первого.
«Опять в Тарбете что-то происходит!» – подумал старик.
Впервые в жизни уверенность в своей правоте не обрадовала его. Он надел старую дубленку, укутался в шарф, присланный ему в подарок от дочери сестры, взял ружье и фонарик.
Все повторялось, как и двадцать восемь лет назад.
Он дошел до указателя с табличками «г. Тарбет» и «Собор святого Ренгвальда Оркнейского – 7 миль» за неполные двадцать минут, что в его годы было посильно далеко не каждому. Вокруг стояла тревожная тишина, которую нарушил щелчок зажигалки смотрителя. Старик с удовольствием затянулся.
Ничего необычного он так и не увидел и не услышал, но на всякий случай пошарил фонариком по сторонам. Снег вокруг мерцал белизною и был тронут лишь следами птиц и зверей. Смотритель уже готов был идти обратно, как заметил на земле в метрах тридцати от него очертания какого-то предмета. На камень или пень это было непохожим. Луч фонаря не достигал всего расстояния.
Старик осторожно шел, увязая по колено в снегу.
– Матерь Божья! – прошептал он, разглядев таинственный предмет.
За тысячи миль от города Тарбет магистр Ордена, находившейся в центре празднично-пьяной толпы, произнес, глядя в расцветающее фейерверками небо:
– Ключ вернулся в наш мир!
========== 21 глава. Set Fire to the Rain ==========
But there’s a side to you
That I never knew, never knew
All the things you’d say
They were never true, never true
And the games you’d play
You would always win, always win
But I set fire to the rain
Watched it pour as I touched your face
Let it burn while I cry
‘Cause I heard it screaming out your name
Но в тебе есть черта,
О которой я никогда не знала:
Всё, что ты говорил,
Было неправдой, было неправдой,
И в каких бы играх ты ни участвовал,
Ты всегда выходил победителем.
Но я подожгла потоки дождя,
Касаясь твоего лица, смотрела, как он льётся,
Пусть дождь горит, пока я плачу,
Потому что я слышу твоё имя в нём.
Adele — Set Fire to the Rain
Шумное дыхание… Стон…. Каждое прикосновение обжигает кожу. Его губы блуждают по ее телу. Она выгибается навстречу сладостным ласкам. С губ срывается полустон-полукрик. Серые глаза становятся черными от страсти, делая его похожим на зверя. Зверя, прирученного ею.
Гермиона, задыхаясь, открыла глаза. Сердце испуганной птицей билось о грудную клетку.
«Сон, это опять тот сон», — заверила себя Гермиона. Собственный голос в голове показался неубедительным.
Воспоминания о ночи в объятиях Драко Малфоя восстанавливались по крупицам, складывались в памяти, как пазл, яркими порочными картинками из снов. Они преследовали по ночам, не позволяя забыться, напоминая о собственной слабости. Страх этих снов заставлял Гермиону допоздна засиживаться за чтением книг, сократив и без того краткие часы отдыха.
От жажды неудовлетворенного желания хотелось выть, кричать, разбить пару ваз о стену. Глупое тело желало Малфоя. Гермиона закрыла лицо ладонями, сдерживая слезы, безысходность и злость душили, заставляли задыхаться от собственной беспомощности. Тихая боль поднялась с глубин души и затопила сознание.
Гермиона вскочила с кровати, босиком спустилась по лестнице, не слыша шепот волшебников на картинах и визгливого ворчания портрета Вальбурги Блэк, зашла в одну из комнат особняка и остановилась перед гобеленом с родословным деревом древнейшего семейства Блэк. Старая ткань выцвела, местами ее прогрызли докси. Но имена волшебников, бесследно почивших в веках и забытых своими потомками, оставались нетронутыми беспощадным временем. Золотая нить, образующая родословное древо, слабо мерцала, как и девиз «Чистота крови на век» в нижней части полотна.
От имени Нарциссы Блэк тянулась вертикальная тонкая линия с именем единственного сына. Гермиона провела рукой по золотистым витиеватым буквам, подушечками пальцев ощущая каждый штрих, крючок, петлю заглавной буквы имени.
Душа Гермионы рвалась на части: она ненавидела и любила его. Или любила и только потом ненавидела? Она не знала ответ.
Золотистая нить сгорела быстро, оставив черное выжженное пятно на месте его имени.
— Что ты делаешь? — Гермиона обернулась и увидела позади себя потрясенного Гарри.
Он посмотрел на выжженную надпись, потом на дрожащую Гермиону, и тихо выругался. В его руке возник стакан и флакон с успокоительным зельем.
— Выпей! И будь добра, объясни свое поведение.
Гермиона яростно швырнула стакан в стену и выкрикнула в лицо Гарри:
— Я люблю его, понимаешь? Люблю чертового Малфоя!
Она высказала вслух то, что подтачивало внутреннюю силу каждый день. Вместо ожидаемого облегчения появилась опустошающая гнетущая слабость. Ноги подкосились, и Гермиона упала на пол, успев подставить руки в последний момент. Гарри присел рядом, заменил флакон с зельем на бутылку с плескавшимся на дне огневиски.
— Нет, не понимаю и боюсь понимать, если то имя я услышал верно. Объясни мне снова.
Но Гермиона захлебывалась слезами и не могла говорить. Тогда Гарри заставил ее сделать несколько глотков из бутылки с огневиски. Горькая жидкость обожгла горло и прояснила помутившийся рассудок.
— Я не знала, что это он. Прошу, поверь мне, — сбивчиво объясняла Гермиона, — если бы знала, подозревала на одну бесконечную малую вероятность, никогда бы не позволила себе влюбиться. Не ждала, не мечтала, не доверяла.
Я люблю и ненавижу его. И это разрывает меня на части. Медленно, больно. И я начинаю принимать это как наказание за собственную ошибку, слепоту, не знаю… Хотя какое наказание? Глупые высокопарные слова отчаявшегося человека. Не надо, не перебивай, — жестом руки остановила попытку Гарри вставить свое слово. — Еще и сны заставляют медленно сходить с ума.
Я говорила себе, быть может, целую сотню раз. Малфой — кошмар моих школьных лет. Первый человек, который заставил меня почувствовать себя недочеловеком рядом с ним — волшебником по праву рождения, рода, крови. Были и другие, не отрицаю, но он запомнился лучше всего.
Он оскорблял меня, нас, и я научилась не замечать, не слышать пустых угроз и злых слов. Но часть из них проникала сквозь мое равнодушие, ранила сердце. Особенно последние полгода он как будто вознамерился добить меня, наглядно показать самые отвратительные свои стороны, — Гермиона умолкла, одной рукой вытирая слезы, другой пытаясь натянуть на колени подол ночной рубашки. — Знаю, Гарри, не говори. Он не только противный злой мальчишка из моего детства, а Пожиратель смерти. И у него, как любого преступника, есть свой круг жертв.
Но он столько раз спас мою жизнь! Не один и не два. Ведь невозможно так правдоподобно притворяться: быть великодушным, мужественным, заботливым, настоящим… С ним я чувствовала себя защищенной. Стоило ему появиться, и мой страх исчезал. Веришь? Я сама не верю…