Скрип открывающейся двери заставил его очнуться. Тонкая полоска света скользнула по каменным плитам пола, по грязным волосам. Перед глазами Аарон мелькнули тяжелые военные ботинки с засохшей грязью на подошве.
— Живой? — бесстрастно поинтересовался голос. — Я принес стаканы воды, на большее можешь не рассчитывать. Лучше б тебе не лежать на полу, подхватишь какую-нибудь пневмонию, а потом мне головы не сносить, что ты умер раньше положенного. Там тряпье в углу валялось…
— А когда положено? — голос не слушался Аарона, и вопрос прозвучал почти жалостливо.
— Не сегодня, — жестко ответил охранник. — Но мне тебя, парень, не жалко. Ты убийца, а всем убийцам — место на виселице. Я считаю, наши предки сильно погорячились, первыми в мире отменив смертную казнь.
— А то, что вопреки закону в тюрьмах убивают заключенных, тебя не смущает?
— Мое дело — выполнять приказы. А начальству отвечать за высокую смертность в тюрьме, — сказал охранник и запер за собой дверь.
Он ушел, и вместе с ним исчез единственный источник света, проникавший в карцер. Аарон остался лежать на полу в позе эмбриона, пренебрегая советами разговорчивого охранника. Его сознание угасало, но не желало погрузиться в спасающую темноту забвения, подобно затухающей свече оно трепетало и вспыхивало искрами просветления. Он пытался вспомнить лицо девушки, которую, наверное, любил, вспомнить ее голос, имя, ощущения, которые вызывала ее близость… Воспоминания маячили где-то рядом, но каждый раз ускользали в темноту.
Аарон знал лишь то, что в баре он напивался из-за той девушки. Из-за нее ему было так паршиво, из-за ссоры с ней искал забытье в объятиях другой женщины, имя которой не удосужился спросить.
Кем же он был? Что представляла его жизнь? Чем больше подробностей Аарон узнавал, тем больше запутывался. И откровенно сказать: боялся. Последние несколько дней он жил в страхе. Потерянный в незнакомом мире, лишенный всех основ, он оказался заключенным в стенах страшной тюрьмы с приглашением на потеху здешним хозяевам — собственную смерть. Без надежды стать свободным, вспомнить свое имя, жизнь до момента бойни, в которой ему не выжить.
Страх въелся в кожу, подобно грязи и пыли. Он стал частью него. И голоса шептали ему из темноты…
Общая композиция здания была сделана в пышном, но вместе с тем изысканном архитектурном и скульптурном обрамлении, выполненном из тонко подобранных по цвету розоватых пород мрамора, дополняемых позолотой. Холл поражал своим великолепием: полами, устланными дорогими коврами, потолками, отделанными искусно выполненной лепниной, приглушенным светом, создающим поистине мистический эффект.
— Анабель, ты заставила нас ждать! Объясни, почему ты задержалась?
Высокий женский голос заставил девушку по имени Анабель вжать голову в плечи. Ее ярко-зеленые глаза непокорно вспыхнули, она встряхнула длинными темными волосами и натянуто улыбнулась.
— Я встречала своих друзей в аэропорту, — не моргнув глазом, соврала Анабель. — Их багаж случайно отправили в… Испанию, поэтому нам пришлось задержаться.
— Ты не говорила, что собиралась приглашать кого-либо. Мы рассчитывали на определенное количество гостей, — поджав губы, произнесла высокая седовласая дама в темно-коричневом брючном костюме, бежевой блузке и туфлях лодочках на маленьком каблуке. Она казалась властной, высокомерной и оттого напрочь лишенной женственности.
— Два человека, я думаю, не заставят пошатнуть ваши грандиозные планы, — ледяным голосом произнесла Анабель, сжимая кулаки. — А вот и мой жених! Сейчас я вас познакомлю.
К ним подошел высокий смуглый мужчина лет тридцати с открытой приятной улыбкой. Светло-желтая рубашка не скрывала мускулистых рук, а соломенная шляпа придавала обманчиво простодушный вид обычного фермера знойных прерий Техаса.
— Хью, познакомься с моими друзьями. Мы учились в одной школе, когда я жила в Эдинбурге.
— Сынок, только представь, они путешествуют вдвоем, и я не вижу обручальных колец на их руках! Что у нее за друзья! — ничуть не смущаясь присутствия гостей, громко поведала пожилая дама.
Взглянув на побелевшее от гнева лицо Анабель, девушка из предыдущего воспоминания хотела ответить этой несносной женщине, но он опередил ее.
— Друзей выбирают по иному критерию, — твердо произнес он, нежно обняв девушку за плечи. — А если вас так гложет наше семейное положение, то знайте: мы брат и сестра. У нас разные матери, поэтому мы не похожи.
Мать Хью наградила его долгим испытывающим взглядом, недоверчиво фыркнула и отвернулась.
Воспоминание померкло. Холл красивого трехэтажного дома из розовых пород мрамора сменился полумраком небольшой комнаты. За окном догорал закат, и в небе появлялись первые звезды.
— Нет у меня родни. Они от меня отказались. Мой жених — магл, — невесело объяснила Анабель. — Его семья одна из самых богатых в США, я для них — безродная сиротка, в которую их сын по глупости влюбился. Для моей же семьи — они неотесанные маглы, недостойные чистокровной волшебницы, одной из самых богатых наследниц Испании.
— Как же вы справляетесь, Анабель?
— Я его люблю, — тихо произнесла Анабель и, стараясь перевести тему в другое русло, добавила: — Но его мать я не выношу.
— Родители полностью порвали связи с тобой, — любопытство распирало его. А услышать ответ казалось жизненно-важным. — А другие родственники, друзья? Неужели никто не пожелал быть с тобой в такой день?
— Мой род один из самых древних и уважаемых в Испании. В нашей истории паршивых овец нет. Их прятали, как сумасшедших, либо навсегда забывали их имена. Меня вычеркнули сразу, позволив взять лишь одежду и пару книг, которые я приобрела за собственные деньги. А моим друзьям я не нужна без фамилии, открывающей любые двери. Настоящие друзья у меня появились, когда я лишилась денег и статуса.
— Ты не жалеешь? Ведь без семьи тяжело? — спросил такой знакомый женский голос.
— Я привыкла. Любовь лечит любые раны.
Анабель отвернулась, подозрительно шмыгая носом, а затем слишком бодро произнесла:
— Через пятнадцать минут начнется ужин. Переодевайтесь скорее, и прошу, следите за словами, чтобы им не пришлось стирать память.
— Вставай, Фишер! — раздался крик над самым ухом.
Он не пошевелился, и тогда его схватили за руки и поволокли в здание. Аарон не думал сопротивляться. Безразличие, тупое равнодушие к происходящему овладело им. Он видел заключенных, прильнувших к решеткам своих камер. Первый, второй, третий этажи. И лица, злые, сочувствующие, угрюмые, ожидающие схватку, обезумевшие. Но не безразличные.
Аарона поставили на ноги. От голода кружилась голова, многочисленные ушибы вызывали слабость во всем теле. Лицо человека, стоящего перед ним, расплывалось. Он говорил на незнакомом языке, Аарон с удивлением обнаружил, что способен понимать отдельные слова и предложения.
— …избили, — услышал Аарон. — Все удовольствие испортили.
— Но он…
— Правду сказал. От тебя воняет, как от помоев, — произнес начальник тюрьмы и передвинул сигарету из одного угла рта в другой. — Я не хочу смотреть, как его избивают. Сначала он должен попытаться, выбиться из сил, но не потерять надежду.
— Эта тварь живучая, — заискивающе сказал надзиратель. Его крысиное лицо скривилось в уродливой улыбке.
— Что ж, вызови кого-нибудь послабее из этого сброда.
— Ведите Фернандо Куардо.
На импровизированную арену, а в простые дни площадку для построения арестантов перед завтраком, вытащили тщедушного паренька лет двадцати. Аарон помнил его по обедам за совместным столом. Радж, знавший обо всех все, рассказывал, что Фернандо на воле пристрастился к кокаину. Ломка, по словам индийца, у парня была выворачивающая наизнанку.