Что это — жалость или нечто большее? И хочет ли она это большее, пугающее своей неизвестностью и, возможно, невзаимностью? А может, перестать трепыхаться, отдаться воле судьбы: плыть по течению реки, не сопротивляясь и не беспокоясь о будущем? Единственный раз просто наслаждаться жизнью, каждым моментом, проведенным с ним, и забыть обо всех неразрешенных вопросах.
И где только найти ответы?
— Привет, Гермиона! — крикнул Хагрид и утер пот со лба. — Это последняя елка! Красавица, не правда ли?
— Красивая, — согласилась Гермиона.
— Мы тут с моим зонтиком немного постарались, — по секрету шепнул Хагрид.
Гермиона улыбнулась. Хотя полувеликана давно оправдали, он так и не приобрел себе волшебную палочку, но и со своим розовым зонтиком не расстался.
— Поможешь с украшениями? — спросил лесничий. — А то Минерва опять начнет придираться, что собачьи кости не подходят для елки.
— Я помогу.
— Что-то случилось, Гермиона? — сощурив глаза, спросил Хагрид.
— Ничего, Хагрид, ничего не случилось. Все это зима — долгая, холодная, бесконечная, — вот и я как будто замерзла. Но ничего: весна придет, и все обязательно наладится.
— И Грохх что-то хандрит, неспокойно ему, говорит, беду чует. Да и кентавры опять про звезды и яркий Марс болтают. Хоть бы раз внятно объяснили, что происходит. Гермиона, ты меня слушаешь?
— Да, что там Грохх говорит?
Хагрид задумчиво покачал головой.
— Ничего не говорит. Все хорошо.
Гермиона грустно улыбнулась и взмахнула волшебной палочкой — самую высокую елку увенчала большая красная с золотистым отливом звезда.
*
Было так спокойно и хорошо.
Покой.
Она давно не чувствовала его. Слишком давно. Почти забыла, что значит, когда на душе спокойно. Даже во сне ее постоянно мучила смутная неясная тревога, не дающая уставшему рассудку расслабиться.
Но не сегодня. Сегодня безотчетное чувство страха и напряженное ожидание опасности растворилось в небытие.
Сквозь полузакрытые веки Гермиона разглядела темно-синий ободок окна, едва различимый во мраке комнаты.
— Спи, — произнес знакомый мужской голос над самым ухом.
Гермиона послушно закрыла глаза, ощущая, как мужчина сильнее прижимает ее к себе. Она лежала к нему спиной, но знала, что это был Грим. Его голос, его крепкие объятия, покой, который она ощущала, лишь находясь рядом с ним.
Он был рядом. Остальное не имело значение.
Хотя нет.
Единственное, что сейчас имело для нее значение — жажда. Она задыхалась от жажды обладать им. Уставший мозг требовал отдыха, но тело желало иного…
Гермиона распахнула глаза. Ее окружала тьма — тяжелая, сладкая, как и бесстыдные желания, разгорающиеся внутри.
«Я ослепла», — эта мысль позабавила ее.
— Я хочу тебя, — поцеловала его куда-то в уголок губ и опустила руку ниже, проверяя его желание.
— Ненасытная, — сказала темнота голосом Грима.
Она и была ненасытной. Ее тело горело. Жажда была дикой, безудержной. Настоящий голод. Если он не утолит ее голод, она умрет.
Он резко вошел в нее. С ее губ сорвался крик. Жажда отступила на миг и накатила снова удушающей волной.
Новый толчок — новая волна удовольствия, смешанная с болью.
Вокруг темнота, но Гермионе и не нужно зрение, главное — ощущать, каждой клеточкой ощущать его внутри себя. Внизу живота разгорался пожар.
— Сильнее, — застонала она.
Она двигала в такт бедрами вмести с ним, но, даже ощущая его внутри себя, продолжала хотеть его. Безумие. Настоящее безумие.
Гермиона кончила, и тут же тяжелая полупрозрачная пелена, сотканная из образов и видений, накрыла ее с головой. Она не видела, не слышала, перестала чувствовать что-либо. Вакуум.
Остались только сны — болезненные видения, в которых выдумка слилась с реальностью в бесконечный гнетущий кошмар. Темные силуэты с горящими огнями вместо лиц, крики диковинных зверей, теплый дождь с приторно-сладким вкусом.
Кап-кап.
Капля капает на губы, язык, попадает в горло.
Боль.
Удушье.
Горло изнутри будто покрылось волдырями. Гермиона закашлялась, на глазах выступили слезы, мир вокруг бешено завращался, врываясь в сознание проблесками неяркого света.
— Одевайтесь скорее, Драко! — произнес Флитвик.
Серебристые обои на стенах, темно-зеленые бархатные шторы, знамя Слизерина рядом с листком расписания седьмого курса. В поле зрения Гермионы Малфой с голым торсом на ходу застегивал брюки. Его спину украшала угольно-черная татуировка, но девушке не удалось ее разглядеть — слизеринец набросил на себя рубашку.
— Что здесь происходит?
— Мисс Грейнджер, вы очнулись! Прекрасно. Вам, кхм, также необходимо одеться.
Гермиона заглянула под одеяло. Ее худшие опасения подтвердились — на ней не было одежды. С губ сорвался нервный смешок.
— По дороге Драко вам все объяснит, по возможности, одевайтесь скорее, — прокричал Флитвик и закрыл за собой дверь.
В комнате повисла тишина. Малфой зашнуровывал ботинки, уделяя исключительно все свое внимание обуви. Наконец, он закончил с одеждой, выпрямился и в упор посмотрел на бледную, испуганную Гермиону, прижимающую к груди одеяло — свою единственную защиту.
— Ты слышала, что сказал Флитвик? Одевайся, — слизеринец наклонился и кинул ей в лицо брюки.
— Почему я голая? Почему я в твоей постели? — чуть не плача, закричала Гермиона.
— А что два человека делают в постели обнаженные? Наверное, играют в шахматы, — голос Малфоя сочился ядом.
— Ты опоил меня, чтобы воспользоваться?
— Если бы я захотел трахнуть грязнокровку, то взял бы ее силой, — Драко швырнул на кровать мантию с гриффиндорской нашивкой, — чтобы эта грязная тварь извивалась подо мной и молила о продолжении. — В лицо Гермионе полетели собственные бюстгальтер и трусы. — Но тебя не пришлось заставлять.
По лицу Гермионы текли слезы. Она чувствовала себя грязной. Она переспала с Малфоем. Пасть ниже невозможно.
— Отвернись, Малфой, — глотая слезы, произнесла она и, заметив на его лице появляющуюся саркастическую улыбку, добавила: — Пожалуйста.
Слизеринец отвернулся.
— Что ты помнишь?
— Я ничего не помню. Мое последнее воспоминание — я захожу в библиотеку.
Гермиона мельком поймала свое отражение в большом зеркале в медной оправе. И замерла в ужасе: обнаженная дева с опухшими губами и с россыпью синяков на шее и груди.
— Ясно.
— Ясно??? Тебе ясно! А мне ни черта не ясно! Объясни мне, в конце концов, что происходит? Почему Флитвик так взволнован? Почему я переспала с тобой?
— И почему я трахнул истеричную грязнокровку, — добавил Малфой. — Флитвик считает, что всему виной Ящик Пандоры.
— Что? Это же древнегреческий миф.
— Это не миф. Ящик Пандоры — поразительный по силе темный артефакт. Последний раз его использовали в начале девятнадцатого века. Тогда же он и исчез, и многие посчитали, что артефакт уничтожен. В Ящике Пандоры заключены семь грехов: гордыня, обжорство, зависть, гнев, уныние, жадность, похоть.
— Похоть, — эхом откликнулась Гермиона.
«Не думай об этом, не думай!» — мысленно приказала себе она, чувствуя, как в душе поднимается волна отвращения к самой себе.
— Да, именно похоть. Нас с тобой поразила похоть, остальных в замке — какие—то другие грехи. Единственный способ привести их в чувство — специальное зелье. Слизнорт сейчас готовит его.
— А на Флитвика артефакт не подействовал?
— В нем течет гоблинская кровь, — ответил Малфой. — Он прибыл в Хогвартс только ночью, увидел, что здесь творится, нашел в запасах нашего декана нужное зелье, напоил им Слизнорта, и теперь наш зельевар варит новую порцию этой обжигающей гадости.
— А нам придется приводить в порядок остальных, — произнесла Гермиона. — Идем.
Малфой повернулся к ней, на его лице мелькнуло и мгновенно исчезло выражение боли. А может, Гермионе показалось. Скорее всего, это было отвращение, то же, что сжигало ее изнутри.