"В чем отличие? — размышлял Пол, уже машинально оглядывая геометрические росчерки домов. — В короткое слово "секс" вмещается все пространство от рая до ада. И с каждой женщиной ты оказываешься на другой ступени. Я пошел вниз… Сначала добрался до самого верха, а теперь спускаюсь и буду спускаться до конца дней своих. Потому что такая вершина может быть только одна".
Он непроизвольно оглянулся в сторону аэропорта Хитроу. Каждый день оттуда улетали самолеты на Москву, и Полу ничего не стоило оказаться в одном из них. Он сам не мог понять, что ему так мешало. Ведь его задетое самолюбие уже излечилось. Она не прошла проверку и все равно осталась лучшей. Не святой, но — любимой. Что же мешало?
Отголосок сегодняшнего сна настиг Пола почти у ворот школы. "Стоп! Снято", — вновь выкрикнул невидимый Режиссер, и Пола тотчас осенило: "Вот! Вот чего я боюсь. Притащить его за собой. Прежде, чем вернуться в Россию, я должен избавиться от Режиссера".
Он присел прямо на траву, хотя было холодновато, и спросил себя: "Существует ли способ расправиться с ним так, чтобы самому остаться в живых?" В поисках ответа Пол комкал траву, и мысли мелькали такими же скользкими, лишенными жизни обрывками.
Кто-то окликнул его удивленно и радостно:
— Да неужели это Пол Бартон?
Он оглянулся через плечо и поспешно встал, увидев учительницу немецкого языка, которая, как ни странно, и в самом деле была немкой. Ее родители происходили из немцев Поволжья, и во время войны, еще детьми, оказались в Германии. Эмма родилась там, а замуж вышла за англичанина, который увез ее в Лондон. С Полом они сдружились, когда он выяснил ее русские корни и сразу почувствовал интерес к коллеге, на которую еще вчера не обращал внимания. Он расспрашивал ее о России, но ни разу не смог объяснить, почему она так его влечет. В этом было некое тайное предопределение, путь, намеченный Богом, по которому движешься беспрекословно, не задавая вопросов. Так человек внезапно выходит из дома, хотя собирался провести вечер у телевизора, и оказывается сбитым машиной на какой-нибудь проселочной дороге, где они проходят раз в сутки. Прослышав о таком, люди суеверно кивают и говорят: "Судьба".
Примерно то же чувствовал Пол Бартон по отношению к России. Он даже побывал в Пушкинском доме на Лэдброк-гроув, где его встретили приветливо, хотя и с некоторым удивлением. Прослушав выступление приехавшего из Петербурга поэта, Пол еще больше уверился в мысли, что должен попасть в Россию. Такова была его судьба, и от его воли уже ничего не зависело.
И он попал туда.
Теперь пришел черед Эмме Вайз пытать его расспросами о той далекой стране, что отчасти была ее родиной. Она уселась рядом с Полом на выхоложенной лужайке и откинула длинные светлые волосы. Нетерпение так и светилось на ее розовом курносом лице.
— Ну же, Пол! Какая она? Почему вы так быстро вернулись? Она в самом деле так ужасна, как все говорят?
— Здравствуйте, Эмма, — сказал Пол и улыбнулся. Он действительно рад был ее видеть, потому что Эмма несла в себе свет, который почему-то мало кто замечал. Учителя ее недолюбливали, как, впрочем, и всех "переселенцев". Глядя на нее, Пол попытался представить, как чувствовала бы себя здесь его юная русская жена. Конечно, он не дал бы ее в обиду, и все же…
— Что же вы молчите, Пол?! — взмолилась Эмма. — Неужели все было так плохо?
"Все было замечательно…" Как складно, почти без запинки, произнес он эту фразу, от которой тусклое сибирское утро совсем померкло, а пять родинок побледнели. Он сказал ей то, что обычно говорят наутро случайным женщинам, и даже тем самым тоном, которым это говорят. И она сразу все поняла и покорно отступила в толпу теней, когда-либо прошедших через жизнь Пола, чтобы слиться с ними и не мозолить ему глаза. Почему-то он осознал это лишь сейчас, глядя на мягко вылепленное лицо с крупными порами, которое всегда было приятно ему, но никогда не нравилось. Эмма ничуть не была похожа на его русскую звездочку, и все же чем-то неуловимо напоминала ее. Наверное, тем, что умела излучать свет…
— Эмма, — вдруг сказал он совсем не то, что собирался, — я влюбился. По уши. Как мальчишка. Или как старый дурак. Вы — женщина, посоветуйте, что мне делать?
Она заливисто захохотала, потом опомнилась и прикусила тонкую губу.