Внезапно Пол замолчал и тихо спросил: "Что?" Я встала, и он тоже начал выбираться из кресла. Мы шли друг другу навстречу, а воздух все сгущался, и когда мы встретились посреди комнаты, я просто упала ему на руки.
— Пожалуйста, — простонал Пол мне в шею и стиснул так, что у меня навернулись слезы. Но не от боли, а от этого горького "пожалуйста".
Мы двинулись к дивану вслепую, задыхаясь от поцелуев, и я знала, что уже не скажу "нет". У меня захватило дух от того, каким он оказался тяжелым, и это было великолепно. Он словно вбирал меня всей своей плотью, чтобы мы стали одной, и никогда не смогли разделиться. Мы срывали одежду так яростно, что только чудом все уцелело. Мы торопились, будто обоим оставалась четверть часа до казни, и это были наши последние минуты.
Каждым прикосновением Пол умолял и настаивал, он завоевывал меня, и я впервые узнала, как это радостно — быть побежденной мужчиной. Со Славой я этого не испытала, потому что он всегда перекладывал инициативу на меня и снисходительно говорил: "Ну, соблазняй меня, если тебе это надо". Подразумевалось, что он выше плотских утех. И все во мне протестовало.
Пол всхлипнул потом, и эта слабость привела меня в восхищение. Он оказался невероятным мужчиной и мог позволить себе заплакать. Он так долго был сильным в этот бесконечный день.
— Ты сказала… Что должна любить…
— Я люблю тебя.
— Ты не шутишь? Может быть, я не понимаю? У меня английское чувство юмора.
— Это не шутка, Пол. Ты — самый лучший.
— Правда? — он так обрадовался, будто и не подозревал о том, что люди всегда говорят в постели о любви.
— Нога не болит?
— Нога? Я забыл про нее.
— Надо поосторожнее. Швы могут разойтись.
Пол беспечно откликнулся:
— Твой папа скажет врачу зашить меня еще раз. Он пригласил меня на обед. Почему? Я удивился.
Меня так и затрясло от смеха:
— Я сказала, что давно уже сплю с тобой.
— О! — Пол вдруг смутился. — Что он подумал…
— Получается, что есть, то и подумал.
— Да. Что есть…
Он мягко прижал меня и горячо задышал в шею. Потом застенчиво прошептал:
— Я опять хочу тебя.
— О! — передразнила я. — А мне казалось, что тебе сорок семь лет.
— Я не старик, — обиженно заявил Пол, но все же признался:
— Такого не было раньше. С другими не было.
Я не стала спрашивать, много ли их было — этих других. Все равно на этот вопрос никогда не отвечают полной правдой. Да я уже и не могла ничего спросить, потому что тяжесть его тела выдавливала из меня все мысли.
На этот раз Пол уже не плакал. Он лег на спину и, улыбаясь, разглядывал высокий потолок. Я указала пальцем на причудливую трещину:
— Видишь? Там злобный карлик. Я его боюсь.
Он серьезно посмотрел на меня, на трещину и сказал:
— Не бойся. Я сильнее карлика. Я поднимаю гирю по утрам.
— Где же она?
Пол засмеялся:
— В Лондоне. Надо купить.
— Когда нога заживет. Я ее не дотащу.
— Надо купить машину, — озабоченно произнес он. — Будем кататься.
Я попыталась его урезонить:
— Здесь тебе подсунут какую-нибудь рухлядь. В Лондоне купишь.
— В Лондоне у меня есть. Я хочу здесь.
— Не стоит. Правда. Ты ведь здесь ненадолго? Меня вдруг так и пронзило: "А самого главного-то я и не знаю!"
— Я буду здесь год, — спокойно ответил Пол. — Такой контракт. Его можно продлить. А можно уехать.
Мы оба молчали, выжидая, потом Пол не выдержал:
— Ты поедешь со мной?
— Видно будет…
— Что — видно? Смотри. Я весь тут.
— Я не об этом, Пол. Люди меняются так быстро. Год — это очень большой срок. Мой муж уехал в Париж всего на неделю, а вернулся другим человеком.
Пол бесстрастно сообщил:
— Я уже был другим человеком. И уже менялся. Больше этого не будет.
— А каким ты был? — заинтересовалась я и, приподнявшись на локте, заглянула в его заполненные тьмой глаза.
— Плохим. И меня наказали за это.
Твой католический Бог?
— Да. Бог. И я сам. И люди. Все.
— Ты мне не расскажешь?
Он умоляюще произнес:
— Я не хочу, чтобы ты знала. Я был ужасным.
— Даже не верится, — призналась я. — Ты такой…
— Какой?
— Ну не знаю… Такой!
— Я хочу сказать, — Пол прижал меня к груди и зашептал в самое ухо: — Я буду любить тебя даже старушкой. У тебя не будет зубов… Грудь… Как это? Обвиснет. Ты будешь ходить с палкой. И никто не будет тебя любить. Только я. Почему ты плачешь?
— Потому что никто не говорил мне таких слов, — проскулила я.