Рита спросила: "Вы собираетесь остаться в России, Пол?"
"Нет, конечно. Мы уедем в Лондон", — сказал я по-русски, и мои любимые синие глаза вспыхнули.
"Ничего не выйдет, — заявила Рита. — Она никуда не поедет".
"Почему?" — спросил я на этот раз на английском, и это было глупо, потому что Тамара сразу насторожилась.
"Она слишком русская".
"Что это значит?"
«Она засохнет в атмосфере благополучия. Русскому человеку, чтобы жить, необходимо подпитываться страданиями. У нас для этого самая благодатная почва… Я не говорю, конечно, о "новых русских". Там просто страдать нечем…»
"Себя вы к ним не относите?" — не без иронии спросил я.
Рита невозмутимо кивнула: "Отношу. Я-то смогла бы приспособиться в… Европе".
Я даже испугался, потому что предложение прозвучало чересчур уж откровенно. Чтобы расставить все точки над "i", я холодно ответил:
"Что ж, может, и вам подвернется какой-нибудь… европеец".
Это было почти оскорбление. Я понимал и хотел этого. Однако Рита ничуть не обиделась. Так, по крайней мере, мне показалось. Остаток вечера она рассказывала о своих художниках, и мы даже смеялись, и только прощаясь, мстительно сказала:
"Так имейте в виду, мистер Бартон, никуда она с вами не поедет. Ей хочется рисовать, а у нее ничего не выходит, потому что она еще не перестрадала по-настоящему…"
"А по-моему, уже достаточно. К тому же, если вы думаете, что Британия заселена только счастливыми людьми, то глубоко ошибаетесь", — ответил я ей.
Но Рита так снисходительно улыбнулась, что я догадался: она мне не поверила.
Глава 14
Я проходила над пропастью по тонкой упругой нити, напоминающей вытянутую жилу. Она соединяла каменистые края и внизу тоже были камни, с высоты похожие на разбитые сердца. Я думала о тех людях, что угодили в пропасть до меня, и чьи трупы бесследно исчезли, а вот сердца, поди ж ты, сохранились. Мне было ничуть не жаль этих людей, ведь они пустились в свой последний путь добровольно, как и я сама. Вот только Пола было жаль… Избитого судьбой Пола, оставшегося на той стороне, от которой я удалялась. Он лежал на боку, оперевшись на локоть, а другую руку тянул ко мне: "Пожалуйста!" И я бы вернулась… Но ждавший на том берегу Режиссер притягивал. Охваченный ветром, что обходил меня, он казался величественным и прекрасным, хотя я по-прежнему не видела его лица.
"Кто ты?" — хотелось спросить мне, но что-то подсказывало: если я произнесу хоть слово, то сейчас же сорвусь. Небо было совсем близко, я чувствовала макушкой его касание. И чудилось, что когда я доберусь до Режиссера, оно осядет на мои волосы, как голубой газовый шарф. Оба берега были на одном уровне, и все же меня не оставляло ощущение, что я поднимаюсь от земли к небу. Пол был моей землей, моей твердью, а я уходила от него…
Проснулась я от того, что он пальцем вытирал мне слезы.
— Опять, — произнес он с горечью. — Страшный сон?
— Самый страшный, — я прижалась к нему всем телом и постепенно успокоилась.
Пол бесстрастно спросил:
— Я умер?
— Нет, нет! Такое мне еще не снилось. Просто я… уходила от тебя.
— Это страшнее, — с него разом слетела невозмутимость. И как эхо его слов над нашими головами вдруг раздался выстрел.
Не знаю, почему я сразу поняла, что это именно выстрел, ведь до сих пор их вживую не слышала. Пол подскочил так, будто стреляли в нас, и одновременно прижал меня к постели. На какое-то мгновение взгляд его стал безумным — он не понимал, что происходит.
— Это у Аленки! — вскрикнула я и попыталась выбраться из-под его руки, но Пол впервые прикрикнул:
— Лежать!
Именно в такой форме, как собаке. Видимо, все русские спряжения и наклонения перепутались в его голове. Чуть понизив голос, он добавил:
— Я должен посмотреть.
— Да ты сам чуть живой!
Пол только презрительно приподнял брови и начал одеваться. Его волнение проявилось лишь в том, что он надел пуловер задом наперед и, чертыхаясь, переоделся, опять обнажив кровоподтеки.
— Можно я с тобой? — умоляюще проговорила я, хотя уже знала, что Пол не позволит.
Он категорично мотнул головой и вышел, стараясь не суетиться. Даже руки в карманы сунул, чего никогда не делал. Очевидно, чтобы они не задрожали у меня на глазах. Дверь он оставил незапертой, и я порадовалась, что инстинкт самосохранения не покинул его.
Наспех одевшись, я на цыпочках приблизилась к двери и осторожно выглянула в подъезд. Там стояла такая тишина, что становилось жутко. Словно никого уже и в живых не осталось. Я знала, что если поднимусь наверх, Пол убьет меня собственными руками за непослушание. И я осталась томиться на пороге.