— Потому что Пол не умеет снимать фильмы.
— Да? — тем же тоном продолжил он. — А ты спрашивала?
Я быстро оглянулась. Позади никого не было, но я этому даже не удивилась. Пол с девочкой уже возвращались, наигравшись, оба веселые и возбужденные. Подмигнув мне, Пол поставил на стол бутылку вина.
— Ты не скучала?
— Нет.
— А мы так играли! — Алена не сводила с него восхищенных глаз. — Тут та-ак здорово! Мы придем сюда еще?
— О, конечно.
Пол заметил мой взгляд:
— Что ты так смотришь?
— Пол, ты можешь ответить мне на один вопрос?
— Не знаю, — откровенно признался он. — Скажи вопрос.
— Что на тех кассетах, которые ты прячешь от меня? Кто снял эти фильмы?
— Давай лучше выпьем вина, — ответил Пол, не запнувшись ни на одном слове.
Глава 15
(из дневника Пола Бартона)
Я проснулся ночью от пустоты. Я был один в постели. Боясь поверить первой мелькнувшей мысли, я поднялся, накинул халат и обошел квартиру, похожую на дрейфующий неосвещенный корабль. В другой комнате спала девочка, и больше никого не было.
Я вернулся к себе и достал недопитую бутылку виски. Мне было хорошо известно, что лишь это поможет проследить за Режиссером. Она пошла к нему, в этом не было никаких сомнений. Что он посулил ей? Что сказал о тех кассетах? Или только намекнул со своей обычной, так хорошо знакомой мне глумливой улыбочкой?
Выпив немного, я подошел к окну, из которого была видна торчавшая над крышами макушка Красного замка. До него далековато, но мой взгляд, обретающий от виски зоркость, сокращал расстояние, беспрепятственно проходя сквозь стены чужих домов. Они поспешно расступались, подобно толпе, освобождающей дорогу родственнику убитого. Я не был ее родственником, да и она, слава Богу, оказалась жива. Она стояла посреди плохо освещенной, как и все другие, улицы и внимательно слушала Режиссера. Я напряг слух и различил его слова. Он говорил, как всегда, с апломбом, желая произвести впечатление и подавить одновременно. Я ненавидел эту его манеру.
— У меня свой метод съемок, — объяснял он. — Мы снимаем все происходящее скрытой камерой, чтобы актеры не видели, где она. Только так можно максимально приблизиться к натурализму.
— Мне не по душе натурализм, — возразила она прямо в глаза Режиссеру, и я возликовал: умница!
— О твоей душе сейчас и речи нет, — отрезал Режиссер. — Пока меня интересует только мой фильм.
Вот чем он всегда брал женщин: сначала каждой обещал сделать из нее "звезду", а потом пренебрегал ею так откровенно, что все ее женское начало оскорбленно протестовало и принималось бороться за возвращение пьедестала. Кнут и пряник — это его излюбленный принцип и в работе, и в любви. Если она — обычная женщина, тогда…
Между тем Режиссер продолжал:
— Это будет фильм об уличных воришках. Сегодня тебе не придется делать ничего особенного. Мы промчимся с тобою на мотоцикле по улицам, и ты будешь выхватывать у женщин сумочки. Мужчин не трогай, они всегда хранят деньги в бумажнике у сердца.
Она насторожилась:
— Постой, постой! Но это ведь будет… массовка? Все эти люди?
— Ну конечно, — бесстыдно солгал Режиссер.
Я-то знал, что он лжет. Он никогда ни перед чем не останавливался, лишь бы добиться своего. Сейчас ему потребовалась она. Ее светлое, непорочное лицо, чтобы контраст побольнее резал глаза зрителю. Уличная воровка с детскими чертами.
Внезапно голоса их сделались глуше, и сами они словно подернулись дымкой. Пришлось вернуться к столу и влить в себя новую порцию виски. Через пару секунд зрение мое прояснилось, к тому же, я услышал, как Режиссер завел мотоцикл.
— Садись, королева преступного мира! — он подал ей руку, чуть преклонив колени. — Мы промчимся с тобой по ночному городу. Мы ворвемся в сны добропорядочных граждан, не желающих видеть, что творится у них за окнами. А тех, кто не спит и бродит по улицам, повергнем в ужас перед сюрпризами ночи. Они заплатят за прозрение — и только! Поверь мне, это мизерная цена за то, чтобы на одну ступеньку приблизиться к истине.
— А ты знаешь, в чем истина? — спросила она.
— В смерти, — не задумываясь, ответил Режиссер. — Мы испугаем их и лишим нескольких тягостных часов никчемной жизни. Или, лучше сказать, приблизим к величественной Смерти. Ведь человек проводит на земле бесконечные годы лишь для того единственного мига прозрения, когда сердце в изумлении замирает перед бездонностью Вечности… Или перед пустотой.
Она твердо возразила:
— Неправда. Человек живет не ради смерти.