— Это ничего. Я обещаю лучше выучить русский. Вечером я начну читать Достоевского в…
— В подлиннике. Но, Пол, если уж говорить о языке, то лучше прочитай Тургенева.
— О! — легкая гримаса исказила его лицо. — Я читал "Отцы и дети". Это не мое.
— А "Преступление и наказание" значит твое?
Не заметив иронии, он ответил всерьез:
— О да, это мое. Хотя Достоевский звал убивать католиков! Но все равно… Он — мой писатель.
— Почему?
Пол растерянно повторил:
— Почему? Как это объяснить? Этого нельзя сделать. Есть писатели, которые входят в… душу. Прямо в душу. Почему? Как? Это надо у них спросить. Хотя… Я думаю, они и сами не знают. Это колдовство.
Я подумала о Режиссере: вот на чем зиждилась его самоуверенность — он умел околдовывать. Мне вдруг так захотелось проверить, действуют ли чары Режиссера при дневном свете, что я едва не вытолкала Пола за дверь. Он заметил мое нетерпение, и лицо его сразу напряглось, как бывало, когда он чего-то не понимал по-русски и пытался догадаться. Испугавшись, что это удастся ему и на этот раз, я кликнула Алену и, наспех пригладив ей щеткой волосы, подтолкнула к Полу:
— Ну, не опоздайте.
— А… — начал Пол и остановился. Но стало ясно, что он хотел выяснить, чем я собираюсь заняться.
Но поскольку он не договорил, то и отвечать я была не обязана. И это было мне на руку, потому что обманывать я совсем не умела. Замешкавшись в дверях, Пол оглянулся и то ли улыбнулся, то ли болезненно поджал губы. Я помахала ему одними пальцами, а он, как всегда, сказал: "see you…"
Когда дверь закрылась, я бросилась одеваться. Пол говорил, что в узких в бедрах расклешенных светлых брюках я похожа на Русалочку, отдавшую ведьме свои волосы. Натянув их, я мельком взглянула в зеркало и поразилась — и щеки, и уши мои пылали. Появиться перед Режиссером с таким лицом было немыслимо, но я надеялась, что пока доберусь до Красного замка, осенний ветер остудит его. Хотя осень сегодня была больше похожа на бабье лето…
Почему я была совершенно уверена, что Режиссер окажется там? Объяснить я этого не могла, но очень удивилась бы, если б его не оказалось в замке. Впервые я вошла туда одна, но никто не остановил меня, и двери оказались незапертыми. Внутри всегда был другой воздух, не душный и не теплый, а как бы иного состава, чем за стенами замка. Стоило сделать вдох, и все оставшееся снаружи начинало казаться чем-то нереальным, будто не там, а здесь проходила настоящая жизнь. То ли Режиссер силой своей магии заряжал здешнюю атмосферу, то ли наоборот — пропитывался ею, чтобы обрести силу, — я не знала. И меня не очень интересовало, почему, попадая в этот мир, я начинаю чувствовать себя околдованной. Мне это просто нравилось.
Он сидел в пустом зале за тем самым столиком, который облюбовал Пол в тот вечер, когда мы пришли сюда впервые. Режиссер пересыпал что-то из ладони в ладонь, будто играл сочными струйками.
— Чего ты хочешь сегодня — отчаяния или радости? — ничуть не удивившись моему появлению, спросил он, когда я подошла.
— Радости, — ответила я, не задумываясь.
— Конечно, — Режиссер усмехнулся, и на миг его неуловимое лицо точно проступило из тени, но я не успела его рассмотреть.
Присев напротив, я спросила:
— Ты предполагал, что я отвечу именно так?
Продолжая улыбаться, он несколько раз кивнул:
— Кому же хочется отчаяния? Сегодня даже мне хочется радости. Самой глупой, совершенно бессмысленной радости. Со мной это редко бывает. Я не люблю счастливых людей.
— Потому что сам несчастен?
— Потому что я умен.
— Ты смешиваешь разные вещи, — осмелилась возразить я. — Любовь к жизни и глупость — разве это синонимы?
Он насмешливо спросил:
— А разве нет? Жизнерадостность говорит о поверхностности размышлений. Задумайся посерьезнее, копни поглубже — и станет не до смеха. Твой друг, похоже, однажды задумался. И крепко.
— Почему ты так решил?
— Судя по цвету его волос. От радости не седеют к сорока годам.
Я в который раз с досадой подумала, что ничего не знаю про жизнь Пола, кроме того, что погибла девушка, которую он не любил. Режиссер следил за мной из-за темных линз, я ощущала его взгляд.
— Какого цвета у тебя глаза?
— Глаза?
Наконец-то мне удалось хоть немного его удивить. Но Режиссер быстро приходил в себя. Поправив очки, он небрежно ответил:
— Красные. Как раскаленные угли. Чувствуешь, как я пытаюсь прожечь твою кожу?
— Чувствую. Тебе не нравится моя кожа?
— Нравится, — не согласился он. — Все-таки я художник… Как-никак… У меня обостренное чувство красоты. Я вижу ее даже там, где другие находят лишь уродство.