"Пожалуй, не стоит", — замялся я.
"Почему это? Боитесь надолго остаться со мной наедине? Вы не уверены в себе, мистер Бартон?" — ее атакующая манера все больше раздражала меня.
"О'кей, — сказал я, подавив вздох. — Пока Тамара спит, мы успеем съездить. В окрестностях города есть какая-нибудь деревня?"
Ее голос зазвучал возбужденно: "Целая дюжина! Надо взять с собой водки".
"Зачем?" — удивился я.
Она терпеливо пояснила: "Это у нас во все времена самая ходовая валюта. Вдруг вам что-то приглянется. Обменяем".
Что мне могло там приглянуться? Лапти из лыка? Гармошка? Не за этим я ехал в Россию. Я надеялся припасть к чистому роднику, а мне подсовывали водопроводную воду, разлитую в пластиковые бутылки.
"Не хочу я в деревню, — сказал я довольно резко, и Рита даже слегка отшатнулась. — Не сейчас".
"И не с вами, — добавила она, угадав мои мысли. — Видите, как я хорошо понимаю вас, Пол Бартон. И дело не в том, что я выучила язык. Просто я вижу вас насквозь. Я вижу: вы так влюблены, что у вас внутренности ссыхаются".
Это было сказано несколько вульгарно, хотя по сути — верно. Примерно так я себя и чувствовал.
"Понимаете, Пол, — заговорила Рита неожиданно мягким, соболезнующим тоном, — Тамара всегда была девочкой… странной. У нее ведь были серьезные нарушения психики. Да и сейчас, думаю, остались".
"Одиночество многих доводило до сумасшедшего дома", — вступился я.
"Да какое там одиночество! Вокруг нее вечно толкались все родственники, она всегда была любимицей. Такая трогательная, воздушная, талантливая… И подружиться с ней многие пытались. Только ей никто не мог угодить. Обычные люди ее не устраивали. Мы все были ей неинтересны. Ей требовалась феерическая личность!"
"Ее муж был таким?" — спросил я не без ревности.
"Слава? Она увидела его на концерте. Юный вундеркинд. Вокруг него тогда была страшная шумиха — телевидение, газеты. Сибирский самородок. Ну и потом, он был очень хорошеньким. Такой, знаете, ангелоподобный тип… Я таких терпеть не могу! Мне нравятся мужчины вроде вас".
Я промолчал, не найдясь, что ответить. Рита подлила себе пива, которое заказала специально для меня — "под пельмешки!" Хотя у меня на родине пиво пьют без закуски. В крайнем случае с орешками.
"Но Тома быстро в нем разочаровалась, — продолжила она, выпив полбокала. — Она ждала, что попадет с ним в какой-то неземной мир, что каждый день будет закручивать новым смерчем. А мальчику надо было заниматься… Несколько часов ежедневно. И потом концерты, гастроли… Она охладела к нему в первый же год. Они стали ссориться. Может, Томка еще слишком молода? В юности мы все жаждем нечеловеческих страстей. Потом это проходит. Она тоже успокоится, но вам предстоит с ней намучиться".
Я ответил без излишней горячности, чтобы она поверила: "Ничего. Я готов потерпеть сколько угодно".
Ударом кисти Рита отодвинула пустой бокал и отрывисто спросила: "Вы действительно так ее любите, Пол? Или вас разница в возрасте распаляет? Может, вы просто ошалели от радости, что такая девочка охотно ложится с вами в постель?"
Я холодно спросил: "У вас в России принято обсуждать такие вещи?"
"А почему бы и нет? — запальчиво возразила она. — Мы же почти родственники. Мы должны доверять друг другу".
"Не думаю, что когда-нибудь научусь посвящать в личные дела даже родственников".
"Англичанин! — сказала Рита с нескрываемым презрением. — Вы еще застегнитесь на все пуговицы, как положено! Вам никогда не получить ее, вот так-то! Потому что она не полезет в вашу скорлупу".
Я оглядел стол: "Вы закончили обед?"
"Ах, Пол! — в ее голосе опять зазвучала жалость. — Бегите отсюда пока не поздно! Она же из вас всю душу вытянет".
"Вы уже говорили это", — напомнил я.
За обед пришлось расплачиваться мне, потому что Рита вдруг встала и, гордо печатая шаг, покинула зал. Официант так обрадовался чаевым, что стало ясно — я просчитался и дал лишнего. Он проводил меня до двери, на каком-то немыслимом русско-английском языке приглашая приходить почаще. Прощаясь, я посмотрел ему в глаза и увидел в них неизбывную зависть. Наверное, я казался ему невероятно счастливым человеком уже от того, что родился не в России.
Рита ждала меня в машине. Когда я сел, она принялась оживленно рассказывать о каком-то молодом художнике и настоятельно советовала купить его картины. Я понимал, что она не желает возвращаться к нашему тягостному для обоих разговору, и все же сказал: "Единственные рисунки, которые я хотел бы видеть в своем доме, сделаны Тамариной рукой".