— У тебя все, не как у людей.
Мою иронию он с легкостью пропустил мимо ушей и вдруг рванул меня за руку:
— Побежали!
И мы помчались по полю, как в тот безумный день, когда веселье вывернуло меня наизнанку. Ветер, бьющий в лицо, усиливался с каждой секундой, будто норовил удержать. И если б не Режиссер, который крепко сжимал мою руку, то меня уже отнесло бы назад к Полу.
Наконец я выбилась из сил и крикнула:
— Давай помедленнее…
— Не разочаровывай меня! — одернул Режиссер. — Какой смысл плестись по жизни? Лучше уж сразу в петлю. Мы должны мчаться по ней галопом. Как тогда, помнишь?
— На ворованных лошадях?
Мой выпад он оставил без внимания, но темп все же сбавил, и мне стало легче дышать. Не глядя друг на друга, мы добрались до крутого, стянутого узловатыми корнями берега. Замерев у самого края, Режиссер подставил ветру лицо и с наслаждением произнес:
— Высота, скорость, стихия… Что может быть лучше?
— Любовь лучше, — убежденно сказала я и тут же поняла, что сейчас он начнет смеяться, и мне не удастся его переубедить.
— Любовь? — протянул Режиссер. — Это ты не похоть ли этого старичка имеешь в виду?
Я так и взвизгнула:
— Это не похоть!
— А что? Вы же с ним из постели не вылезаете…
— Это не похоть.
— Будь по-твоему, — неожиданно сдался он, чем окончательно загнал меня в тупик.
Обернувшись, он поманил меня с безгрешной улыбкой:
— Подойди. Взгляни вниз… Высоты ведь ты уже не боишься?
Я осторожно приблизилась к краю и, вытянув шею, посмотрела на расходившийся травяной гладью бесконечный берег реки. Внизу оказалось полно народа.
— Массовка? — со знанием дела спросила я у Режиссера.
Он коротко усмехнулся:
— Как тебе их костюмы?
Все актеры оказались полуголыми, зато головы их украшали пышные венки, сплетенные из веток, зелень которых выглядела столь свежей и сочной, будто сейчас и вправду стоял июнь. У других венки были обычными — цветочными, кажется из лютиков, а многие девушки обвязали головы голубыми лентами. Все они скакали и без конца перебегали с места на место, от чего мне не удавалось их как следует разглядеть. То и дело набрасываясь друг на друга, они целовались так неистово, будто пытались задушить.
И столь же неистовыми казались купальские огни, полыхавшие на верхушках столбов. Пахло паленой соломой и человеческим потом, хотя люди то и дело бросались в воду. Когда девушки выходили на берег, с их длинных волос стекали юркие струйки воды, которые, казалось, разбегаются по камням, — настолько живыми они выглядели.
— Их уже снимают?
— Конечно. Я ведь говорил тебе: съемка не прекращается ни днем, ни ночью. И когда ты корчилась над унитазом, тебя тоже снимали.
— Что?!
— Великолепные были кадры! Неподдельный натурализм.
— Да как ты…
— А твой друг хорош в интимных сценах, — не смущаясь, продолжал Режиссер. — У него, конечно, тело уже не то… Зато сколько страсти! Так не сыграешь… У него когда-нибудь сердце откажет прямо в постели. Ты с ним поаккуратнее, все-таки он уже в таком возрасте…
В отместку я заметила:
— Сегодня ты решил запечатлеть в истории свой самый пошлый лик?
— Как раз пошлость таланту прощают легко, — заносчиво ответил он. — Искусство простит, что я подглядел за безвестным пожилым джентльменом.
— Что ты хочешь от меня сегодня? Ты ведь не отвяжешься…
Он сразу напустил деловитости:
— Ты будешь играть Купалу.
— Я должна сплести венок?
Режиссер дробно рассмеялся:
— Да он уже на тебе!
Не веря себе, я трогала прохладные ласковые листья. Короткое подобие платья едва прикрывало мою грудь и все время соскальзывало. Пришлось скрестить руки, чтобы придерживать его. Но Режиссер рывком отбросил их и сердито крикнул:
— Опять страхи?! Ты боишься своей красоты?
— Если б я была сложена, как модель, — сконфуженно пробормотала я.
Но Режиссер отрезал:
— Если б мне нужна была модель, я нашел бы ее, можешь не сомневаться. Мне нужна ты. А тебе нужен я. Чтобы ты наконец узнала себя настоящую. А то ты так и проживешь век, притворяясь испуганной девочкой.
У меня недобро заныло в груди. Я умоляюще сказала:
— Режиссер, я не хочу знать себя настоящую.
— Поздно, — жестко ответил он. — Ты уже столько узнала о себе, что теперь просто не сможешь остановиться.
Он опять схватил меня за руку и рванул с обрыва вниз. Мы прыгали с корня на корень, и каждый тупой удар загонял в мое тело заряд удалой отваги, в которой звенели вопли дудок и гудков. И они же доносились снизу. Со всех сторон. Даже ветер стал визгливым и резкоголосым. Он горячел с каждым мигом, будто мы спускались в лето, которое, оказывается, никуда не уходит, а живет рядом с нами в том мире, который нам как-то удается не замечать.