— Это не мое дело. Каждый должен выполнять свою работу. Я свою выполняю безукоризненно.
— Ты — чудовище.
Он издал неприятный смешок:
— Уинделстоунского ущелья, как сказал бы твой престарелый друг. Ты не знаешь этой сказки? Изучай английский фольклор, детка!
Неприкрыто зевнув, Режиссер протянул мне руку:
— Ну, хватит уже изображать утопленницу, вставай!
Я поднялась, даже не дотронувшись до него. Внезапно он произнес совсем другим, взволнованным, срывающимся голосом:
— Ты — гениальная актриса. Самая лучшая! Я верил каждому взмаху твоих ресниц, каждому воплю, что ты давила в себе. Ты так нужна мне… Ты и не представляешь, как ты мне нужна!
— Можешь не говорить мне всего этого, — слезы так и полились у меня из глаз. А может, это были остатки воды, которой я пропиталась.
Режиссер воскликнул по-мальчишески звонко:
— Буду говорить!
— Я больше не хочу у тебя сниматься!
— Хочешь! Сегодня ты посмотрела в глаза самой смерти и не испугалась. Чего же тебе еще бояться? Ни лучше, ни хуже ничего не будет. От своего страха ты можешь уйти двумя путями — или моим, или его.
— Он даст мне покой, — я наконец утерла слезы. — А ты губишь меня, Режиссер!
— Да ты ведь этого и хочешь! Разве не этого хочет каждая русская женщина? Прекрасной, ни с чем несравнимой гибели вместе с нечеловечески прекрасным возлюбленным!
— Я не люблю тебя, Режиссер!
Его дыхание обожгло мне губы:
— А почему же твой голос дрожит? Ты придешь ко мне, я знаю… Ты ведь не из тех женщин, которым ничего не надо, кроме аккуратного домика и садика на заднем дворе. Ты задохнешься в этом садике. Так что не будь ханжой, Джейн! Не раздражай меня.
— Как ты меня назвал?!
Так и не ответив, он отшатнулся и пошел, отступая и не сводя с меня глаз. Он уходил так по берегу, пока не истаял, а я все смотрела в ту сторону и не могла уловить ни одной своей мысли. Только слова Режиссера стучали в висках, только его голос пульсировал в венах, только его дыхание наполняло мои легкие. И это продолжалось так долго, что успел закончиться день. А может быть, даже век…
Когда я вскарабкалась на обрыв и пересекла поле, то нашла Пола спящим все в той же позе. Кузнечики спешили завершить свою дневную песню. Я подумала, как славно они поют и как отвратительно выглядят. Даже в детстве, когда я сама была кусочком природы, то не могла взять в руки этих маленьких чудовищ. Но Полу они не мешали. Он безмятежно раскинулся, как уставший косарь, который ждал, когда жена принесет ему в поле обед, да и сморился на солнце.
Поймав себя на том, что повторяю много раз виденную в кино сцену, я пощекотала его сонно раскрытые губы пушистой головкой травяного колоска. Он тут же потянулся всем телом, как ребенок, потер глаза и радостно улыбнулся. Мне вдруг подумалось, что мы живем с ним в разных мирах. И в его мире никогда ничего не случается…
Глава 21
(из дневника Пола Бартона)
Существуют ли на свете люди, способные быть счастливыми? Без сомнений, без опасений, счастливыми, как птицы, встречающие летний рассвет. Какие могут быть сомнения в том, что солнце взойдет и согреет и тебя, и озябший от росы лес, и укрытые туманом луга, если небо ясно, как глаза ребенка? Почему мне никак не дается такое безупречно светлое счастье? Только мне покажется, что оно вошло в мою душу, как тут же невесть откуда наползет туча, похожая на ту, что первой встретила меня на пороге этого города. Я просто разучился радоваться жизни.
Когда мы вернулись из деревни домой, я уложил ее спать, а сам долго, тихо молился, стоя на коленях перед окном. Я специально всегда выбираю этот участок комнаты, потому что он не застелен ковром. В русских домах не принято, как у нас, наглухо закрывать паласами всю поверхность пола. Летом они вытаскивают свернутые рулонами ковры во двор и, развесив их на турниках или перекладинах, выколачивают пыль специальными "выбивалками". Почему-то это принято делать рано утром в выходной день, так что весь двор просыпается. Говорят, зимой они чистят их снегом…
Конечно, здесь пользуются и пылесосами, но я заметил, что русские не особенно доверяют технике. Продавцы в магазинах перепроверяют показания калькулятора на допотопных громадных счетах.
И внутри дома их жизнь тоже во многом отличается от нашей. Первое, что удивляет, — русские снимают у входа обувь и надевают тапочки. Я тоже этому научился. Каким-то бытовым, по сути ненужным вещам я учусь довольно быстро. А вот главное в этой жизни все время ускользает от меня.