– Как тебя зовут?
– Кр… Кретьен, – это имя все еще звучит для меня непривычно, но я полон решимости носить его.
Лицо аббата искажается гримасой. Скорее всего, он подумал, что я стараюсь произвести на него впечатление своим благочестием.
Он бросает взгляд на мою макушку. Отшельник постриг мне волосы почти наголо, но все еще можно заметить поддельную тонзуру, оставшуюся при мне еще тогда, когда я участвовал в нападении на графский замок. Может быть, аббат думает, что я монах, проштрафившийся в своем прежнем монастыре и ищущий новое пристанище? Или же он слышал о людях, переодетых монахами, которые вырезали гарнизон в Иль-де-Пеше? Но это вряд ли. Я сомневаюсь, что Малегант оставил в живых хоть одного свидетеля.
– Ты раньше принимал духовный сан?
– Да. Давным-давно.
Я окидываю взглядом келью аббата. Несмотря на тучность, хозяина этого жилища нельзя назвать расточительным. Обстановка здесь довольно скромная, единственный предмет роскоши – книги. На полках, безусловно, есть Библия, молитвенник, требник и бухгалтерские записи, но тут я замечаю и красочные тома в кожаных обложках. Вергилий, Овидий, Цицерон и Цезарь.
Аббат перехватывает мой взгляд и думает, не собираюсь ли я ограбить его.
– Я умею читать и писать, – сообщаю я, пытаясь успокоить монаха, – как на латыни, так и на романском.
Аббат облизывает губы.
– Брат Эдвард, наш писец, умер два месяца назад. Здесь очень трудно найти ему замену.
– Возьми его, по крайней мере, в качестве ученика, – предлагает ему отшельник.
Я до сих пор не понимаю, что произошло на старом кладбище. Не покинул ли я на время этот мир, подобно персонажам историй моей матери; не приснилось ли мне это; и, что было бы еще более странно, не было ли это все-таки реальностью. В любом случае, Питер Камросский умер в ту ночь.
Мое новое рождение было трудным и болезненным. Роль повитухи взял на себя отшельник. Он нашел меня в лесу и привел в свое жилище – скит возле ручья. Шесть дней я лежал на подстилке из папоротника в лихорадке. Он выходил меня с помощью меда, пропитанного молоком хлеба, мазей собственного изготовления, которые он втирал мне в лоб, а также молитв, которые он шептал мне на ухо.
Когда лихорадка отступила, он предложил мне исповедаться.
– У тебя на сердце лежит камень. Тебе нужно избавиться от него, если ты хочешь снова быть здоровым.
У него были длинные, спутанные, вымазанные грязью волосы. Но карие глаза были спокойны и участливы. И внушали доверие.
Я встал перед ним на колени и рассказал, как долгие годы ненавидел Бога, как блуждал вслепую, как творил исключительно зло. Я сознался во всем. В своем блуде с Адой. В том, что убивал людей, начиная с Этольда дю Лорьера до стражников графа в Иль-де-Пеше. Задолго до конца исповеди по моим щекам заструились слезы. Грехи пустили глубокие корни в моей душе, но я вырвал их и выбросил, чтобы видел отшельник. Я подумал, осталось ли у меня что-нибудь, что позволит мне жить без них.
Отшельник слушал меня молча. Закончив, я заглянул ему в глаза, чтобы понять, что он думает. Он закрыл их. Но никакие попытки сохранить бесстрастное выражение не помогли скрыть выражение ужаса на его лице. Он ведь отшельник, а не святой.
– Ужасные преступления, – пробормотал он.
Эти слова сразили меня, словно удар копья. У меня сделалось горячо в голове. Одно мое «я» хотело ударить отшельника, изломать его ханжеское тело, выбить из него прощение, которого я так жаждал. Другое мое «я» – вероятно, более сильное – знало, что я не заслуживаю прощения. Я стоял на коленях, согнувшись и раскачиваясь взад и вперед.
Что-то порхнуло по моему лбу, будто мотылек. Я попытался смахнуть его, но мотылек не улетал. Открыв глаза, я увидел, что это трепещет рука отшельника, прикасающаяся к моему лбу.
– Бог – это любовь, и, согласно Священному Писанию, всякий, кто пребывает в любви, пребывает в Боге, и Бог пребывает в нем.
Он пристально посмотрел мне в глаза. Я видел, что в его душе происходит борьба.
– Ты будешь пребывать во Христе? Будешь ли ты проявлять любовь к отверженным, щедрость к бедным, жалость к несчастным?
Я кивнул. Отшельник заставил меня повторить эти слова, и я повторил, запинаясь от излишнего рвения. Я жаждал его прощения, как семя жаждет солнца.
– Да простит тебя Христос, и да сделает тебя совершенным во всем.
Он взял свою деревянную чашу и окунул ее в родник. Мне вспомнилась история матери о волшебном источнике, чья вода вызывала у рыцаря неодолимое желание сражаться. Отшельник полил водой мою голову. Она стекала по моему лицу, смывая слезы, пока у меня во рту не исчез вкус соли.
Я услышал, как он шепчет, словно обращаясь к себе. «Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут».
Так родился Кретьен.
Я хотел остаться с ним, но он не желал этого. С каждым днем я видел, как возрастает его нетерпение, хотя он и прилагал все усилия, чтобы скрыть свои чувства. Я нарушил его одиночество, и спустя некоторое время отшельник захотел обрести его вновь.
Когда я достаточно окреп для того, чтобы ходить, он отвел меня в аббатство.
Оказывается, монашеская жизнь легче, чем мне представлялось прежде, – она не сильно отличается от жизни рыцаря. Монахи – воины Христа, несущие службу на самых отдаленных границах христианского мира. Аббатство – их крепость. Они повернули реку вспять, чтобы заполнить ров водой; возвели высокие стены и сторожевую башню; расчистили окрестности от леса, дабы никто не мог подобраться к аббатству незаметно. Внутренняя стена делит территорию на внутренний и внешний дворы. Я работаю в скриптории, находящемся во внутреннем дворе, в крытой аркаде, связывающей церковь с трапезной и дортуарами. Мне редко приходится покидать аркаду, не говоря уже о внутреннем дворе.
Будучи новичком, я делю келью с ребятами вдвое моложе меня, перешептывающимися в темноте. Все это напоминает мне Отфорт. Мы устраиваем словесные поединки и стараемся превзойти друг друга в благочестии, а в остальном разница весьма невелика. Я вновь стал ребенком.
Но дети растут. Некоторое время я упиваюсь своим покаянием, воображая себя вычищенным листом пергамента, на котором еще ничего не написано. Однако на нем все еще проступают старые слова. Если всмотреться в пространство между глянцевыми строками нового текста, можно увидеть призраков. Иногда я просыпаюсь с криком. Мне снится, будто я вновь очутился в замке на острове или возле часовни на опушке леса. Меня преследуют образы девушки в замке и Ады – то один, то другой. И их грудь всегда оказывается пронзенной, прежде чем я успеваю спасти их. Другие новички думают, что я одержим демоном.
Проходят месяцы. Изо дня в день я сижу за столом и переношу на листы чьи-то чужие записи. В мою работу начинают вкрадываться ошибки. Библиотекарь отчитывает меня. Я смотрю в окно и погружаюсь в воспоминания.
Питер Камросский, я все думал, когда же ты вспомнишь, кто ты есть.
Питер мертв – теперь я Кретьен. Но даже толстые стены не могут отделить меня от моего прошлого. Всю мою жизнь меня толкали на этот путь, хотя я не выбирал его. Я не сумел ни исполнить свой долг, ни защитить свою любовь. Запершись в аббатстве, я вовсе не спас себя, а похоронил.
Мне нужны ответы на мои вопросы. Мне нужно разыскать Малеганта.
В один из дней ко мне является аббат. Он хочет послать меня в монастырь, которому подчиняется наше аббатство. Он находится неподалеку от Шатобриана. Тамошний библиотекарь разрешил ему переписать некоторые труды, которыми он располагает. У него едва не брызгает слюна от восторга, когда он описывает монастырскую библиотеку, подробно перечисляя имеющиеся там рукописи. Я получаю перечень, мула для перевозки книг и небольшой кошелек для приобретения пергамента и чернил. Мне не придется путешествовать в одиночку: келарь с двумя помощниками повезут на ярмарку шерсть.
Мы отправляемся на восток. Другие монахи делают вид, будто не замечают меня, хотя я то и дело ловлю на себе их встревоженные взгляды. Они оживленно беседуют, когда думают, что меня нет рядом, и тут же замолкают, как только замечают меня. Мне нет до этого никакого дела. Если вы убили столько людей, мнение попутчиков о вашей персоне не имеет для вас большого значения.