– Я продолжу давать вам деньги… больше, чем давала мать.
– Ах, сударыня… – покачал де ла Гра головой, усмехаясь. – Найдя средство от вашей болезни, я стану богаче королей. Но вы не дали мне договорить. Оставшись без моей поддержки, вы постепенно преобразитесь в монстра. Ваши суставы станут деформироваться, пальцы тоже, вы не сможете играть на рояле. Кожа станет сверхчувствительной, губы и десны начнут усыхать, отчего обнажатся клыки и появится оскал, как у зверя. Всяческое прикосновение к вам принесет немыслимые боли. Даже сейчас стоит вам выйти на свет, на коже образуются волдыри, гнойные язвы и уродливые шрамы. Уваров способен в образе монстра любить одну лишь душу? Готов ли он к такому испытанию?
Профессор говорил так убежденно, что каждое слово отдавалось болью внутри Шарлотты, будто она уже становилась безобразной. Девушка взглянула на свои тонкие пальцы – неужели они станут уродливыми? А лицо?
– Я вам не верю, – вымолвила Шарлотта.
– Не верите… – произнес де ла Гра с сочувствием. – А помните бокал шампанского? При вашей болезни спиртное действует как яд. Вы продолжаете не верить? Что ж, я предоставлю вам доказательства. Идемте.
– Куда? – испугалась она.
– Не бойтесь, доверьтесь мне.
Спустившись вниз, профессор попросил ее обождать, ушел на половину прислуги, вернулся с Никифором, который взял лампу и направился к выходу.
– Но… – не решалась выйти из дома Шарлотта. – Вы говорили, кузен…
– У меня пистолет, сударыня, – успокоил де ла Гра. – Коль он нападет на нас, я убью его, не раздумывая. Идемте, в другое время вы не сможете выйти, только ночью.
Впервые Шарлотта переступила порог лаборатории, отчего у нее замирало сердце. Собственно, она так и представляла себе место работы ученого: полки с множеством банок и склянок, микроскоп, различные горелки, приборы… Тем временем Никифор отодвинул стол, загнул ковер и приподнял крышку, ведущую в подпол, затем взял фонарь и спустился вниз. Де ла Гра последовал за ним, протянув руку Шарлотте:
– Прошу вас, смелее.
Она осторожно ступала по каменным ступеням, сжимая пальцы спутника. В подземелье прошли небольшой коридор, уперлись в дверь. Де ла Гра отомкнул замок… Это было помещение, обложенное камнем. В передней его части стояли стол с горевшей лампой, два стула, таз и кувшин. Во второй части, дальней, бросились в глаза ввинченные в пол и потолок железные прутья толщиной в два пальца, отделявшие первую часть от второй. Де ла Гра взял за локоть Шарлотту и подвел ближе, она вырвалась, отказавшись идти дальше.
За прутьями, точнее – за решеткой, на кровати лежало подобие человека. Это был мужчина. Худой, заросший редкими длинными волосами, которые покрывали не только щеки, но и лоб, виски, руки, сквозь пряди просматривались уродливые шрамы. Суставы на коленях и локтях неимоверно распухли, скрюченные отростки на руках лишь напоминали пальцы, на лице звериный оскал… Страшно! А главное – безумные глаза, смотревшие с опаской и жадностью.
– Это ваш отец, сударыня, – сказал де ла Гра.
– Но… он давно умер…
– Как видите, не умер, – перебил профессор. – Подойдите ближе, не бойтесь, он уж давно не опасен.
На слабых ногах она приблизилась к решетке, заметила в ней такую же решетчатую дверь, замок на ней. Сзади доносился голос де ла Гра:
– Это он загрызал людей семнадцать лет назад. Его поймал крестьянин, запер в дровянике, а мы с отцом освободили. Ваш отец по дороге в усадьбу напал на моего отца и загрыз его. Он тогда был очень силен, я не смог его оттащить. Чем бы дело кончилось, не знаю, возможно, погиб бы и я, но мой отец, борясь с ним, поранил его и ослабил. Сознаюсь, первая мысль моя была – убить его, ведь он, по сути, превратился в зверя. Но я поступил иначе. Связал, затем спрятал в заброшенном срубе неподалеку от усадьбы. Пристройку, где мы сейчас находимся, возвел прежний хозяин, в ней начал работать мой отец, пытаясь найти средство от вашего недуга. Я занял его место. Потом с Никифором и его женой мы обложили камнем подземелье, поставили решетки и однажды ночью перевезли вашего отца сюда.
– Моя мать знала?
– Нет, сударыня.
– Невозможно! Разве он не кричал? Думаю, его бы услышали.
– Я позаботился, чтобы он замолчал навсегда, сделав ему незначительную операцию на голосовых связках, он немой.