– Реалист. Пессимист не принимает мир вообще, мрачен и вечно брюзжит, даже в удовольствиях находит изъяны. У него одна мерка: вот если бы не так было… А как – не догадывается, в его понимании все измениться должно само по себе и в единый миг. Я же довольствуюсь тем, что есть, потому что знаю: мир не переделать. И тетку принимал такой, какая есть… то есть была. А была она уязвимой.
– И в чем вы видели уязвимость?
– Она была несчастной, а несчастные люди всегда уязвимы. Ими управляют заблуждения, которые ведут к ошибкам. Главной ошибкой тетки явилось решение похоронить себя здесь. Противоестественное решение! Она отравила жизнь себе и остальным, причем прекрасно понимала это и страдала, но из упрямства не желала отступать от заданных ею традиций. Последнее время она быстро старела. Мне не представлялось возможным бросить ее и Шарлотту, хотя жить здесь не нравилось. Когда не выдерживал, уезжал. Но возвращался. Возвращался из-за кузины. Я бы и сейчас увез ее потихоньку, несмотря на сомнения. Но она предпочла мне вашего брата. Уж простите, мне ее выбор не по душе.
– Вы противоречивы.
– Сразу видно: вы, сударыня, никогда не любили. В том-то и весь ужас: разумом понимаешь, что к чему, а внутри отвергаешь понимание. Должен сказать, любовь – не самый удачный подарок бога. Так что остерегайтесь увлечений.
– Вы досадуете на Шарлотту?
– Разумеется. При всем при том я спокоен. Ваш брат не женится на ней, а я помогу кузине пережить разочарование.
– Отчего же не женится?
– Видите ли, секрет не мой, а теткин. Теперь, раз ее нет, Шарлотта должна решать, когда и что говорить. Я не хочу становиться ее врагом из-за болтливости, ибо намерен стать ей мужем. Поверьте, наши семейные тайны не понравятся ни вам, ни вашему брату.
– Почему вы сейчас со мной разоткровенничались?
– Вам не по душе Шарлотта, значит, вы станете моей союзницей… – улыбнулся он. – Прощайте, сударыня.
– Спокойной ночи, – отозвалась Марго.
Она долго сидела у камина и думала о Левенвольде, о бароне и де ла Гра. Если первые два в какой-то степени были понятны, то последний представлял загадку. В одном они имели схожесть: лишены непринужденности, угрюмы. Но этого мало, дабы записать одного из них в убийцы, тем более что двое из них неравнодушны к Шарлотте – де ла Гра тайно, Левенвольде открыто. Для полной неразберихи не хватало тайной страсти дяди к племяннице. Нет, подозрений нельзя снимать ни с одного.
Клонило в сон. Не хватало заснуть прямо здесь и… никогда не проснуться. Марго решительно встала, огляделась, потому что чувствовала себя неуверенно, и вдруг… ощутила, что не одна в комнате. Графиня беспокойно огляделась.
Внизу, у лестницы, заметила силуэт, припавший к перилам с другой стороны. Он был нечеткий, размытый полумраком, заметить его было не так уж легко. Силуэт не шевелился, оставался просто темным пятном, казался мумией, вынутой из склепа и приставленной к перилам, чтобы не упала. Убийца выжидает, чтобы броситься на Марго? Набравшись храбрости и приготовившись поднять визг, который услышит даже брат на том берегу озера, графиня сделала пару шагов к лестнице… Силуэт бесшумно спрятался в тень.
– Кто здесь? – глухо выкрикнула Марго.
Из-за лестницы вынырнул фон Бэр. По мере того как барон приближался, она отступала, желая остаться на недосягаемом для него расстоянии.
– Вы?! Вы подглядывали за мной?
– Любовался. Вы очаровательны.
Комплимент вызвал у нее оскомину пополам с негодованием. А барон прошел к буфету, достал графин с темной наливкой и плюхнулся в кресло. Уставился на испуганную женщину с лукавым прищуром – мол, как я вас, а?
– Нехорошо, сударь, подглядывать. Стыдно.
– Ой, – покривился барон, наливая в рюмку наливку. – Жить, мадам, тоже нехорошо, ибо знаешь, каков все равно конец у хорошего. Не желаете ли рюмочку?
– Я по ночам не пью.
Марго передумала уходить, ведь поведение барона указывало, что он будет болтлив. И точно: начав говорить, он как будто не мог остановиться.
– А я пью-с. И по ночам, и днем, когда сестра не видела. Ух, как она лютовала! Скажу по совести, сестра нас всех ненавидела, будто мы виноваты, что она погребла себя в этих стенах.
– Почему же она вас ненавидела?
– Черт ее знает! Дочь называла исчадьем ада и истеричкой, но так, вскользь или походя. Меня звала болваном, племянника – дураком.
– А де ла Гра?
– Его ценила. Он обходителен, уважителен, услужлив. И вкрадчив! Не люблю вкрадчивых. Лгуны-с. Она давала ему деньги на опыты, и магистр медицины…
– Он профессор, – поправила Марго.
– Какая разница? Здесь как ни назови, от того ни холодно ни жарко. Наш профессор возомнил себя светилом, копошится в лаборатории сутками, да только без толку. А сестрица моя богата до чертиков, от мужа перепало ей огромнейшее состояние. Но она из тех, кто не умеет пользоваться божьими дарами, потому что сама была порядочной дурой. Вбила себе в голову про долг и упивалась до полного отупения собственным самопожертвованием. Противно вспоминать.