— У каждого свои пристрастия.
— Это верно, но иногда они могут стоить жизни.
— Ты решил омрачить нашу встречу нравоучительной беседой?
— Нет, Генка, я не собираюсь тебе читать мораль. Я только хочу понять, какое отношение к тебе и к Кулибиной имеет сын Поликарпа?
— Кто тебе сказал?
— Вчера у меня в гостях была Анхелика. Она рассказала много интересного. Рвалась к тебе на выручку. Не подозревал, что телеведущая пылает к моему другу такой любовью.
— Она назвала тебе того, к кому следует обратиться? — загадочно спросил Геннадий.
— Назвала.
— Скажешь?
— Скажу. Но ты не ответил на мой вопрос.
— Если честно, я сам не знаю, что стукнуло в голову Светке. По-моему, она чего-то боится.
— Боится заказчика?
— Ну да.
— Не вижу связи.
— Я тоже, — пожал плечами Балуев.
— Она тебя держит в неведении, а ты рад стараться? При этом рискуешь жизнью. Какой смысл?
— Она занимается моими делами, а я — по мере возможности ее. У нас договор.
— Это не равноценно. — Мишкольц нахмурил брови. — И потому глупо.
— Позволь мне самому разобраться, что глупо, а что нет. Я больше не твой помощник.
— К сожалению. Иначе бы я накрутил тебе хвоста! Выпить хочешь? Есть белое бургундское.
— Давай. И пожрать что-нибудь. — Впервые, после того как пришел в себя, он почувствовал голод.
— Я могу заказать обед, — предложил магнат.
— Кажется, я не ел три дня. Закажи что-нибудь вегетарианское. От греха подальше.
«Вот бы обрадовалась Марина, поборница лечебного голодания и сумасшедших диет, если бы узнала!»
Обед привезли через пятнадцать минут, и они устроились в гостиной за длинным столом.
— Могли бы на кухне, — пробурчал Гена. — Я — не гордый.
— На самом деле, я безумно рад тебя видеть, — признался Володя. — Не поверишь, возвращаться домой неохота, когда знаешь, что тебя больше нет в этом городе.
— Тебе, Вова, неохота возвращаться сюда, потому что город наш стал другим. Это уже не наш с тобой город. Его захватили враги. Поликарпы и Окуни здесь правят бал. И ты не можешь не считаться с ними. И этот компромисс бесконечен. Поэтому я сбежал в Москву. По той же причине ты не вылезаешь из-за границы. И как ни называй себя, космополитом или гражданином мира, а все равно тянет сюда.
— Тянет, — согласился Мишкольц. — А в Москве разве не то же самое?
— Там пространства больше. Не так воняет.
— Да. Наверное, ты прав. А я хотел снова уговаривать тебя…
— Чтобы остался? Не надо, Вова. Я не останусь.
— Я вчера заезжал на твою московскую квартиру. Богатством ты не обзавелся.
— Я не стремлюсь к богатству. Я хочу нормальной человеческой жизни.
— Хочешь нормальной жизни, а лезешь в самое пекло. Противоречие, Геннадий Сергеевич, противоречие.
— Вся жизнь состоит из противоречий. Да как ты не понимаешь, не может русский интеллигент быть заодно с этой мразью! Слишком дорого стоит такой компромисс! Представь на нашем месте Чехова или Врубеля… Смешно?
— Ну, ты сравнил! У каждого времени свой компромисс. И наши Чеховы с Врубелями приспосабливаются ко всякого рода мрази. И не надо драматизировать. И вообще, дай только русскому интеллигенту поскулить…
— Хорошо. Пусть так. Но для себя я твердо решил…
— Удивляюсь, как в тебе законсервировался студенческий идеализм! Зачем же ты тогда здесь, Балуев?
— Если хочешь — это борьба.
— С чем?
— С мразью.
— Все труднее и труднее с тобой, — вздохнул Мишкольц.
— Когда Светка сказала, зачем я ей нужен, мне было не по себе. Да еще работать в пользу Поликарпа. Можешь представить? Больше всего мне хотелось в тот момент послать ее подальше и вернуться на Чистые пруды. Но потом я вспомнил, как два года назад разгорелась вражда между Поликарпом и Питом Криворотым. И я во многом содействовал этой вражде. Я подумал, почему бы не стравить Гробовщика с его обидчиком, пожелавшим остаться неизвестным? Одной мразью будет меньше на земле. А может, и двумя.
— Занятие, достойное русского интеллигента. Не так ли? — съязвил Володя.
— Но как-то ведь надо с ними бороться? — опустил голову Гена.
— Карл Маркс одобрил бы твои действия. С моей стороны одобрения не жди.
— Что ты! Я не собирался тебя впутывать. Правда, благодаря тебе я до сих пор жив. Тот, неизвестный, не пожелал моей смерти. Он думал, что я по сей день работаю на тебя.
— И это ты называешь не впутывать меня? — усмехнулся Мишкольц.
— Но ведь рано или поздно ты объявишь о моей отставке. И тогда все встанет на свои места. Нет проблем, как говорят в твоей Америке.