— И что тогда будет с тобой? — поинтересовался магнат. — Надеешься на Москву? Вряд ли она тебе поможет. Ты, Гена, как всегда, не отдаешь себе отчета, во что вляпался.
— Разберусь.
— Как бы не было поздно.
— Ты мне скажешь, кого назвала Анхелика?
Мишкольц выдержал паузу. Посмотрел в окно, будто там была подсказка. Наконец произнес:
— Она считает, что это Окунь.
Все совпадало. Участие команды Тимофеева в убийстве Христофора Карпиди и в деле по нейтрализации Михаила Гольдмаха давало возможность сделать определенные выводы. К этим выводам Балуев пришел еще накануне. И вот теперь все подтверждалось. Да еще с неожиданной стороны. Телеведущая каким-то образом обо всем проведала. И все же в кандидатуре Окуня Геннадий сомневался. Одна деталь не давала ему покоя. А именно гроб с музыкантом на могиле известного в городе скрипача. Деталь, которой никто не придал значения: ни следователь Беспалый, занятый более важными проблемами, ни сам Гробовщик, убитый горем.
— Анхелика ошибается. Окунь твой ровесник, а значит, в шестьдесят четвертом году ему было не больше шести-восьми лет.
— А при чем здесь шестьдесят четвертый год? — удивился Владимир Евгеньевич.
— Ниточка тянется в далекое прошлое, — туманно пояснил Балуев.
— Интересная история, — воодушевился Мишкольц. По части истории он слыл специалистом. — В шестьдесят четвертом Хрущева отстранили от руководства.
— Это не имеет отношения к делу, — успокоил его Гена.
— Значит, по-твоему, выходит, что Окунь не причастен к убийству Христофора?
— Нет.
— А ведь Анхелика намерена обо всем рассказать Поликарпу. Представляешь, что тут начнется?
— Что начнется, Вова? Новая кровь? Чья кровь? Окуня? Поликарпа? Человечество от этого не обеднеет, уверяю тебя.
Магнат тяжело вздохнул и сказал:
— Ты забыл, что кровь порождает кровь. А ведь мы с тобой это уже проходили. Прописные истины, Гена…
Михаил слишком рано позвонил Окуню. Тот спал и долго не мог понять, что от него надо какому-то Гольдмаху. Видно, накануне была очередная оргия, и босс еще не пришел в себя.
— Я улетаю на Кипр, — наконец втолковал ему Миша.
— Когда?
— Сегодня вечером.
— Это славно. Это хорошо. — Мозг авторитета прояснился и снова заработал в нужном направлении. — А куда потом?
— Еще не решил. Главное, не забудьте предупредить Жигулина.
— Да шел бы он, этот ментовский выродок! — Окуню важно было показать, как он ненавидит своего соперника, но Михаил-то знал, что они обязательно увидятся сегодня и обсудят его отъезд.
— Счастливо оставаться, — пожелал Гольдмах и положил трубку.
Через полчаса его «мерседес» стоял у главного входа в ТЮЗ. Он купил билет на утренний, детский спектакль. В незапамятные времена это делали за него родители. Потом он ходил в театр с классом. С возрастом сценическое лицедейство перестало его интересовать. Слишком увлек жизненный спектакль.
Он не знал, на сколько ему предстоит уехать, может быть навсегда. И вспомнив, что обещал Наде прийти к ней на спектакль, решил выполнить обещание перед отъездом.
В фойе стоял несусветный галдеж. Начались школьные каникулы, время аншлагов. Детей подвозили к театру на специальных автобусах, и вся эта орущая, визжащая масса толпилась возле гардероба и подгоняла несчастных старушек гардеробщиц. Те, как заводные, сновали туда-сюда, меняя пальтишки на казенные номерки. Строгие учительницы надрывали голосовые связки в тщетных попытках утихомирить массу. Разве может истеричная гагара унять шторм на море?
Гольдмаха забавляло это зрелище. Он сидел возле фонтана с золотой рыбкой, и на него никто не обращал внимания.
Билет, в связи с аншлагом, достался не самый лучший: в предпоследнем ряду. Видно было плохо, слышно и того хуже. Дети крутились, не могли усидеть на месте, перешептывались, а то и говорили вслух. Билетерша пыталась навести порядок, а потом задремала на стуле. Миша никому не делал замечаний. Его ничто не раздражало в этот последний день в родном городе.
Надя играла Белоснежку. Маленькая, трогательная, в пышном белом платьице. А вокруг семь бородатых мужиков, насмешливых, неотесанных. Он вспомнил, что видел этот спектакль лет пятнадцать назад. И тоже с Надей. Время будто остановилось в этих стенах. Не изменились ни Белоснежка, ни гномы. Вот только зрители немного другие. Более наглые, что ли? Или свободные? Их ничем не напугать. Они каждый день видят, как льется кровь. По телевизору, по видаку, а то и прямо на улице. Некоторые из них уже попробовали наркотики. Приобщились к жизни взрослых. И что им до проблем каких-то гномов? И что им искусственные слезы Белоснежки? Правда, Надя играет здорово. Это Гольдмах сразу оценил. Не зря она его так волновала в детстве. Вскоре он втянулся в происходящее на сцене. И к концу спектакля обнаружил, что сидящие вокруг перестали перешептываться и внимательно следят за действием, смеются над остротами и даже аплодируют. «Надо же! — подумал он. — Есть еще что-то вечное в этом мире».