В захламленном, грязном кабинете с обшарпанными стенами и с портретом матери на одной из них он мог просиживать часами. Пить кипяток, окуная в чашку пакетик с чаем, жевать холодный гамбургер, отвечать на редкие телефонные звонки, но при этом быть всегда начеку, как говорится, держать руку на пульсе.
Его сожительница, в отличие от бывшей жены, никогда ему не перечила. Раз надо, так надо. А со своей благоверной, которая родила пятерых, пришлось-таки повоевать. Вредная, сварливая баба! Как он ее выносил столько лет? Поликарп никогда ее не любил. Их обручили еще во младенчестве. Так часто поступали в греческой общине. Глупые, жестокие обычаи. Старики боялись смешанных браков, а ему больше нравились русские девушки.
После разговора с Балуевым позвонил в Крым. В тот самый сорокакомнатный особняк Платоновых. Старуха все плачет, причитает по кровинушкам, ругается последними словами, что не дал ей проститься с Олегом. Ничего, съездит на могилку, когда все утихомирится. Когда эти гады будут лежать на кладбище. На его кладбище. Тут, под боком. Он тогда с ними поговорит по душам. Гробовщик любит задушевные разговоры с покойничками.
В дверь тихо постучали. Даже не постучали, а как-то странно поскреблись.
— Открыто.
Дверь скрипнула. На пороге стоял монах. Его лицо не попало в полосу света, но Поликарп сразу узнал гостя. Не много монахов встречалось у него на пути. И еще это страшное бельмо на глазу. Дионис Костилаки молча оглядел комнатенку, задержав взгляд на портрете.
— Ты что, приехал, голуба? А как же служение Богу? Похерил? Всё вы, братцы, врете! Нет никакого Бога.
— А здесь ничего не изменилось. — Монах опустился в продавленное кресло, всем своим видом давая понять, что диспут на религиозные темы не входит в его планы.
— Тут уже пятьдесят лет ничего не меняется. Все, как было при моем отце.
— Отец твой делал надгробия, — припомнил Костилаки. — А чем занимаешься ты?
— А я делаю покойников! — засмеялся Поликарп. — Ты что, пришел меня учить уму-разуму? Так лучше сидел бы в своем монастыре: Кушал бы капусту. Зачем явился?
— Так просто. Иногда тянет побывать в миру. Повидать тех, с кем когда-то водил дружбу. Вчера испросил небольшой отпуск у настоятеля. Завтра же улечу назад. — Он говорил очень тихо, едва шевеля губами, поникнув острым, хищным носом. Широкий лоб монаха покрыли капли пота. От лягушачьего рта тянуло перегаром.
— Да ты никак пьян, голуба?
— Немного есть, — не стал отрицать Костилаки.
— Каких же таких друзей ты приехал повидать? И почему заглянул ко мне? Разве я когда-нибудь водил с тобой дружбу?
— Ты мне не был другом, Анастас, это верно. Все мои друзья лежат здесь, на кладбище.
— Платоновы, что ли?
— Не только. Ты помнишь Андрона Сартакиса?
— Кто это?
— А Кирилл Попонидис? Знал ты его? — Монах поднял голову и вперился в Гробовщика взглядом, прикрыв больной глаз, словно подмигивал.
— Не помню.
— Врешь, Анастас. Их могилки давно заросли сорняками, но ты прекрасно знаешь, что они здесь.
— Да кто они, голуба? — недоумевал Гробовщик.
В руке у Костилаки оказался замусоленный финик, и он принялся его жевать.
— Хорошо. Я помогу тебе вспомнить. Андрон Сартакис был предводителем нашей шпаны, а Кирилл Попонидис его правой рукой. И было это в начале шестидесятых, когда наши воевали с трущобами. В жестоких боях отроки часто калечили друг друга. Выбивали зубы, ломали кости, пускали в ход ножи и цепи. Но как-то раз, в одной из драк, появилось новое оружие. Изуверское оружие. Кончик сильно заточенной вязальной спицы извлекли из мертвого Сартакиса. Все тогда решили, что это дело рук трущобских ребят, но в следующей битве точно так же погиб предводитель трущобской шпаны. Даже милиция была ошеломлена таким поворотом событий. А потом настала очередь Кирилла Попонидиса, заменившего Андрона. А еще через неделю не стало нового предводителя трущобских. Эта дикая расправа над главарями заставила обе стороны задуматься. Наши не могли выбрать нового командира. Все отказывались, и тогда выбор пал на тебя. И ты согласился. И жертв больше не было…
— Так и драк больше не было, — перебил его Карпиди. Экскурс в историю нисколько не взволновал Гробовщика, а, наоборот, доставил ему удовольствие.