— Твоя правда, Анастас. Парни боялись новых разборок, и тебе удалось договориться с трущобской шпаной, а через полгода вы объединились в единую, мощную (по тем временам) организацию.
— И что это доказывает? — усмехнулся Поликарп. — Зачем ты вспомнил Андрона с Кириллом? Я уже и забыл их имена.
— Это ничего не доказывает, Анастас, разве что… — Монах поднял голову и внимательно вгляделся единственным глазом в портрет матери, висевший над столом сына. — Твоя мама, кажется, обеспечивала всю общину изделиями из шерсти?
— Она любила вязать, — согласился Карпиди. — И что с того? Спицы можно было купить в магазине. Они никогда не являлись дефицитом.
— Видишь, как ты здорово осведомлен! — раздался скрипучий смех Костилаки. — Я, например, ничего не знаю про спицы.
— Не придирайся к словам! — нахмурился Поликарп.
— Не буду. — Монах сделал паузу, чтобы прожевать очередной финик, а затем продолжил: — В своем монастырском заключении я часто думал о тебе и о нашей общине. Меня удивляло твое стремительное восхождение. Я хотел решить для себя, случайность это или очень тонкий расчет. Коварный, изуверский расчет. Мне помог случай. Как ты знаешь, в монастырь приезжает много моих соотечественников. Один из них, гражданин Америки, человек благонравный и набожный, частый гость в нашей горной обители. Как правило, совершает паломничество со своим многочисленным семейством. Однажды он прибыл без домочадцев, и по лицу было видно, что у него горе. Так и оказалось на самом деле. Он поведал мне грустную историю о том, что его бизнес пошел под откос, рухнула американская мечта. Жена его сразу бросила. Нашла кого-то более стабильного. Детей отвезла к своим родителям, так что он мог видеть их теперь только раз в месяц. В довершение несчастий у моего бывшего соотечественника умер отец, и он остался совсем один, без какой-либо моральной поддержки. Закончив свой рассказ, этот американский грек произнес странные слова: «Это мне отмщение за грех моего детства». Я поинтересовался, что он имеет в виду? И паломник впервые в жизни покаялся в этом, на мой взгляд, ничтожном проступке. А дело было вот как. В погожий денек он прогуливался по кладбищу. Ему тогда едва ли исполнилось десять лет, и прогулка по скорбным местам доставляла радость и веселье. Все мы выросли на этом кладбище. На этот раз он зашел далеко, к шведским надгробиям. Глухие места. Посетителей там почти не бывает. На одной из могил сидел парень и чем-то сосредоточенно занимался. Мальчугану сперва показалось, что тот затачивает нож, но, приблизившись, он увидел в руках у парня спицу. Обыкновенную вязальную спицу. Он засмотрелся. Никогда не думал, что спицу можно довести до такого совершенства. Взрослый парень наконец обратил на него внимание. Улыбнулся. Спросил: тебе чего? Лицо парня ему показалось добрым и приветливым, но каким-то необъяснимым образом он почувствовал в нем зверя. Мальчуган задрожал всем телом и залился слезами. Парень схватил его за шиворот, потряс, как трясут банку с пивом перед употреблением, поднес к самой переносице спицу, так что тот почувствовал ее холодное жало, а потом вдруг отпустил: «Иди своей дорогой, мелюзга!»
В тот же день погиб Андрон Сартакис, и мальчик не мог не знать, каким оружием его убили. Об этом говорила вся община. Но он молчал, потому что боялся. Боялся зверя! Теперь ему уже за сорок, и он считает себя виновным не только в гибели Сартакиса и Попонидиса, но и в исчезновении с лица земли целого клана, греческой общины. И постоянно молится, чтобы Господь простил ему это. Заметь, Анастас, он взвалил на себя твой грех.
Монах умолк, и было слышно, как шуршат под плинтусами тараканы.
— Ты ехал в такую даль, голуба, только ради того, чтобы рассказать мне весь этот вздор?
— Я ведь уже сказал, что приехал повидаться с друзьями. — Костилаки скосил единственный глаз в сторону окна.
— Повидался?
— Честно говоря, не ожидал такого радушного приема. Меня приветствовали Андрон Сартакис, Кирилл Попонидис, Епифан Платонов с женой, невесткой и внуками. Было еще много людей. И все они умоляли об одном: поскорее отправить к ним Гробовщика. Как же, говорю, ведь я монах. Мне нельзя! От такого потом не отмолишься! А они ничего и слышать не хотят. «На тебя вся надежда, Костилаки. Это только кажется невозможным. На самом деле проще простого. Выпей водки для храбрости. Недаром же тебя назвали Дионисом, в честь языческого Бога, весельчака и горького пьяницы! Выпей, Дионис, и с Богом!» Так они меня уговаривали, Анастас. И в конце концов уговорили. Как видишь, я здесь. Сижу перед тобой. Выпил, закусил фиником, и меня немного мутит с непривычки. Но это ничего. Я вижу зверя. И я не остановлюсь! — В монашеских руках засверкала спица.