Последнее сильно взволновало парня, и он, может, впервые в жизни задумался.
— Я тебе помогу. Может, она притопала с троллейбусной остановки?
— Нет. Ее привезли, это точно!
— Машина осталась на площадке или сразу уехала?
— По-моему, сразу уехала.
— А человека, передавшего для меня записку, ты помнишь?
— Да, он приехал на белой «девятке».
— Не он подвез актрису?
— Нет, он появился позже.
— Ладно, тогда не стоит напрягаться, — разочарованно махнул рукой Геннадий.
«Слишком просто ты все придумал, — сказал он себе. — Так не бывает».
— Вспомнил! — крикнул ему вдогонку гардеробщик. — Вспомнил! Она приехала на джипе. Точно! Такие были у немцев во время войны! Я в старых фильмах видел!
— «Виллис»? — подсказал Балуев.
— Да-да, только современный!
«Неплохо, — размышлял Гена, усевшись за стойку бара. — Джип «рэнглер», похожий на «виллис». В такую же машину сел в аэропорту Христофор Карпиди. Вполне возможно совпадение. И все же надо иметь это в виду».
Бармен, коренастый парень в белой рубахе и пестрых подтяжках, сделал по его заказу коктейль с джином.
— Вами тут интересовались, — между прочим произнес он.
Заиграла музыка. Что-то авангардное, французское. Надрывный женский голос.
— Когда?
— Вчера, после вашего ухода.
Краем уха Гена уловил, что женщина пришла на прием к доктору и просит сделать аборт.
— Кто это был?
— Один молодой человек. Вы его, наверно, не заметили? Он сидел за тем столиком, в углу. Вы как раз к нему были спиной.
— Ты его раньше видел?
— Пару раз точно. Он всегда один. По внешнему виду не из крутых. Возраст примерно мой. Невысок. Одет просто — джинсы, пуловер. Да, еще носит длинный шарф. Так раньше одевались художники.
— О чем спрашивал?
— Он мне задал очень странный вопрос. Правда ли, что вы искусствовед?
Доктор в песне ничего не понимал, он привык копаться в телах, а женщина просила удалить плод из ее души.
— Кто это поет?
— Гёш Пати. Так вы не знаете этого человека?
Геннадий покачал головой и залпом допил коктейль.
«Кто-то из нас рехнулся! Он решил следить за мной? И расспрашивать обо мне барменов? Что ему надо? Чтобы я убрался из города? Они что, все сговорились? Я уехал! Я тут больше не живу! Что еще надо?»
Бармен вышел. Геннадий огляделся по сторонам. Полутемный, пустой зал, с каменными людьми между столиками, пугал. Он напряг зрение, всмотрелся в тот угол, который указал бармен. Там стояла кадка с фикусом, и, как он ни силился, человека с длинным шарфом, обмотанным вокруг шеи, разглядеть не мог.
В двенадцать лет, после того случая с пивом, Гена задумал убить отца. Он ненавидел и презирал его. Он не понимал, как человек может быть до такой степени слабовольным. Люди слабые Гену не интересовали. Он тянулся к сильным.
Когда отец не приходил домой, они с матерью ехали в художественные мастерские. Если он был трезвый и с головой погружен в работу, то очень злился и кричал на мать. А когда был невменяем, мать тащила его на себе до автобусной остановки. Иногда он просто исчезал, приходилось расспрашивать художников, «позориться», как говорила мама, а потом начиналось настоящее следствие. В конце концов отец отыскивался, но в каком виде и в каких местах! Иногда он сам находил свой дом и приползал на карачках.
Гена стыдился отца. Не гулял во дворе. Ему казалось, что соседи показывают на него пальцем: «Смотрите, сын алкоголика!»
— Хоть бы за хлебом сходил! — ругалась мать. — Не допросишься! И что из тебя вырастет?
— Обалдуй! — отвечал ей пьяный отец. — Обалдуй и хапуга!
— Чья бы корова мычала! — бросала она и уходила за хлебом.
— Что ты из себя представляешь? Ну, что ты из себя представляешь? — продолжал выяснять отец после ухода матери.
— А ты? — ощетинивался сын. — Посмотри на себя в зеркадо! Свинья куда приятней!
Такие разговоры ничего хорошего не сулили, и матери частенько приходилось их разнимать, заслонять сына собственным телом. Доставалось всем.
Жизнь представлялась мальчику сплошным скандалом. Он не различал запахов, кроме перегара и блевотины.
— Ты понюхай, как пахнут краски! — предлагал ему трезвый отец. — Нарисуй хоть что-нибудь!
— Сам рисуй, если тебе так хочется! — Гена отодвигал тюбики с акварелью и кисти.
— А что ты читаешь?! Что ты читаешь! — закипал отец. — Дюма, Купер, Агата Кристи! Это разве литература? Гоголя надо читать! Диккенса! Льва Толстого! А кому я покупаю альбомы по искусству? Кому — я тебя спрашиваю! Хоть бы для интереса полистал!