И снова дуга. А может, не дуга, а круг? Круг первый, круг второй…
Могила известного актера, любимца публики. Он вспомнил, что так и не просмотрел ни одной кассеты, переписанной специально для него. Потоптался на месте. Провел пальцами по холодной, черномраморной плите, словно хотел приобщиться к миру покойника.
— Оставь его в покое, — услышал за спиной.
Метрах в десяти от могилы артиста за поминальным столиком сидел человек, в одном пуловере, с длинным шарфом на шее. Он закинул ногу на ногу и дымил сигаретой.
— Ты ведь ко мне пришел? — неуверенно спросил человек в шарфе. — Я давно тебя жду.
Гена сделал несколько шагов. Сел рядом, на ту же скамейку. Сразу почувствовал себя плохо. От дыма советских сигарет всегда ломило голову.
Над ними вспыхнул свет. Нет, солнце еще не взошло. С разлапистой пихтовой ветки свисал оранжевый абажур. Под ним загорелась лампочка. На надгробной плите стали ясными буквы.
— Зачем ты следишь за мной? Это смешно, папа.
— Гора не идет к Магомету… — Человек в шарфе не закончил пословицу, вытер рукавом пуловера выступившие слезы.
— Тебе, наверно, холодно? Весна еще толком не наступила. Ночи морозные…
— Мне уже тепло. Ты здорово вырос, Генка! И дети уже, наверно, есть?
— Ты ничего не знаешь?
— Откуда? Раньше мать приходила рассказывала, а теперь некому. Тебя ведь не дождешься!
— Вот пришел.
— Разве ко мне? — засомневался человек в пуловере. — Скорее, по делам. Ты всегда приходишь только по делам.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю. На соседней аллее много твоих дружков похоронено. Ты хоронил их, но ко мне ни разу не наведался!
— Ты прямо как ребенок! Я тебе и при жизни не очень-то нужен был, а уж после смерти…
— Когда умрешь — узнаешь, — тихо сказал человек в шарфе, а потом еще тише добавил: — Я виноват перед тобой, сынок. Мало любил тебя…
— Я тоже…
— Молчи! Молчи! Не надо! Ты просто платил мне той же монетой! Это нормально. Это естественно. Не мучай себя! Плохими бывают только отцы!
— Бывают отвратительные дети…
— Опять перечишь? Всегда мне перечил, что бы я ни сказал!
— Мы явно не доспорили, отец. Без тебя было трудно.
Ветер усилился. Лампочка под абажуром погасла. Послышались звуки скрипки.
— Что это? — спросил Гена.
— Гольдмах надрывается. Каждое утро пиликает. Солнце встречает.
— Гольдмах? Ты знаешь Гольдмаха?
— Еще бы! Мы с твоей мамой ходили на его концерты. И Любонька была жива… Известный скрипач. Его убили.
— Кто убил?
— Ну вот! Я же сказал — опять по делам пришел!
— Прости…
— Чего уж! Спрашивай! Пытай отца! Раз в десять лет приходишь, да еще допрос учиняешь!
— И сына Гробовщика убили… Ты не видел?.. Его же здесь, на кладбище…
Человек в шарфе молчал. Выражения его лица Гена не мог разобрать, потому что лицо постоянно находилось в тени.
Небо стало розовым. Верхушки сосен и пихт ожили. Человек в шарфе и пуловере исчез. Гена поднялся. Окинул беглым взглядом пустынное кладбище. Поминальный столик в рассветных лучах кишел червями.
— Опять тебе снятся кошмары? — растолкала его Света. — Стонешь, стонешь! Спать не даешь!
— Сколько времени? — поинтересовался он, как только пришел в себя.
— Двенадцатый час. Можно еще поспать…
— Отвези меня на кладбище! — Гена соскочил с постели и стал поспешно одеваться.
— И не подумаю! У меня сегодня выходной!
В машине он обстоятельно поведал ей о вчерашних встречах и разговорах, упустив лишь случайное столкновение с Мишей Гольдмахом.
— Мне от тебя потребуется помощь. — Балуев неотрывно смотрел на дорогу. — Небольшая услуга, Светик. У тебя, кажется, есть свой человек в правоохранительных органах?
— И что дальше?
— Мне надо, чтобы этот человек покопался в архивах.
— Зачем? Не тяни! — Она нервничала. Он приписывал это ее постоянному недосыпанию.
— В деле фигурирует одна интересная фамилия. Я уже обращал на нее твое внимание. Гольдмах Исаак Ильич, скрипач. На могиле этого скрипача был обнаружен труп второго мальчика, музыканта.
— Я помню. Это называется фигурирует? По-моему, труп оставили в первом попавшемся месте. Фактически, бросили. Тем более что у убийцы времени было в обрез!
— Я придерживаюсь другого мнения. Операция была тщательно спланирована. Допускаю, возможны всякие случайности, но труп музыканта на могиле музыканта — это слишком символично. К тому же прекрасно укладывается в мою версию о мести. Мне стало известно, что Гольдмах Исаак Ильич умер не в своей постели. Его убили.