Его окликнули, чтобы попрощался с гостями.
Они с мамой вышли на балкон. Долго махали руками, пока те не скрылись из виду.
Дом обволакивали тучи. Ветер нарастал.
— Хорошо! — сказала мама. Он никогда не видел ее такой счастливой. — Так хорошо! Снова будет гроза. Давай еще постоим! Пока не начнется ливень!
Он не смел ей отказать. Тем более что отец не подавал признаков жизни, а значит, действительно все было не плохо.
Они болтали, дул ветер, падали первые, осторожные капли дождя. У них недавно появилась общая тема. Фанатичная поклонница джаза, мама приспособилась и к рок-музыке, которой увлекались Генины сверстники.
Под глухие раскаты грома, мокрые и счастливые, они вернулись в комнату. Мама вскрикнула. У нее подкосились ноги, и Гена едва успел ее подхватить.
Отец лежал на столе, традиционно сложив на груди руки. Он держал в руках горящую свечку. А вокруг были расставлены вазы с розами и пионами.
На Гену в тот миг напал истерический смех, и он никак не мог остановиться.
— Вот так бы я хотел умереть, — сообщил домочадцам отец и задул свечку.
Когда вовсю бушевала гроза, он постучался в комнату сына и попросил:
— Можно, я с тобой посижу?
Гена не ответил. Даже не взглянул в его сторону, а еще глубже зарылся в этнографический атлас.
Таким он и вышел на куске ватмана, рассерженным, угловатым, склоненным над письменным столом.
Отец громко сопел носом и усердно работал углем. А Гена никак не понимал, почему тюрки-караимы оказались в Литве. «Вот так хотел бы я умереть! Вот так хотел бы я умереть!» — стучало у него в ушах.
Отец умер через два месяца. Умер тихо, как праведник. За окном палило солнце. Бабье лето стояло в самом разгаре. Гена на пять минут примчался из школы, чтобы переодеться в спортивный костюм и убежать на футбольное поле. Он крикнул с порога: «Привет» — и прошмыгнул в свою комнату. Показалось странным, что никто не ответил на его приветствие. Мама, возможно, ушла в магазин за покупками, но силуэт отца он заметил сквозь рельефное стекло двери.
Не зашнуровав кеды, Гена вышел в прихожую и позвал: «Папа! Ты дома?» В ответ из гостиной раздалось громкое жужжание осы.
Он приоткрыл дверь.
Отец сидел за столом, уткнувшись в открытый альбом и крепко зажав в кулаке старомодные очки.
«Папа, тебе плохо?»
Осы всегда вызывали у Геннадия отвращение. За ажурным тюлем, в ярком солнечном луче, оса бесновалась, скользя вверх-вниз по оконному стеклу.
Он тронул отца за плечо, обмякшее тело повело в сторону, и Гене едва удалось прислонить его к спинке стула.
И тут он увидел большое кроваво-красное пятно. Еще мгновение, и пятно начало преображаться. Появились призрачные лики людей. Блеснуло чешуйчатое тело рыбы. Всполошились птицы на деревьях. Потом возникло что-то несуразное. Помидор-мутант взялся за нож и принялся резать людей. Свиное рыло извергало десять заповедей. Кто-то большой и уродливый проглатывал жертву за жертвой и мгновенно испражнялся ею. Комната наполнялась вздохами, стонами, криками, шепотом, смехом и плачем…
«Ад. Чистилище. Рай. — Иероним Босх», — прочитал Гена, и набежавшая слеза опять превратила все в пятно.
Оса, до предела раздраженная невидимым препятствием, билась в припадке. Вот они, золотистые тополя! Стоят совсем рядом, и все же недоступны! Наконец, бестолково тычась из стороны в сторону, она взвилась над подоконником, прожужжала на прощание и исчезла в форточке.
— Отлетела… — прошептал Геннадий…
Он очнулся, услышав за спиной шаги, хлюпанье подтаявшего снега.
— Ты не простынешь? — Светка с трудом преодолевала кладбищенские пороги.
— Как ты меня нашла? — удивился Балуев.
— Твое зеленое пальто далеко видно!
Она водрузила на поминальный столик бутылку «Столичной», два пластмассовых стакана и кулек с бутербродами.
— Надо помянуть. Так просто сидеть нехорошо, — деловито объяснила она. — Вот помянем, и он перестанет тебя преследовать.
— Вряд ли, — засомневался Гена.
— Есть народное поверье, — настаивала Светлана, разливая водку в стаканы.
— Народное поверье не учитывает мой комплекс вины.
— Ты серьезно? А я думала, ты человек без комплексов.
— Родители сотворили меня в утешение себе, а выглядело все так, будто я единственная причина их вечного раздора, маминых слез, папиных пьянок. Я отца ненавидел, желал ему смерти, однажды едва не помог ему уйти на тот свет. А теперь маюсь.