Он не сразу узнал ее, хотя за полгода в облике девушки мало что изменилось. Его поразили глаза Лики. В них не было удивления, радости, боли, вообще ничего. Пустые, стеклянные глаза.
Она открыла ему, но приглашать в дом не собиралась.
— Зачем ты приехал?
— Ты сама просила. В письме.
— Когда это было!
— Но раньше я не мог! Ты одна?
— Густав скоро придет. Он не должен видеть нас вместе.
— Ты можешь сказать, что я твой дальний родственник…
— Он не такой дурак, как ты думаешь! — Она отвечала резко, будто видела перед собой давнего врага.
— Значит, тебе хорошо с Густавом? А я приехал, чтобы забрать тебя.
— Как ты себе это представляешь?
— Очень просто. — Он давно все продумал. — Переночуем в Везене, в гостинице. А утром уедем в Цюрих. Гражданство ты не потеряла, значит, виза не нужна. Покупаем билет и летим в Москву. Все очень просто, Лика. Стоит только захотеть!
— А что я скажу Густаву? — вдруг испугалась она.
— Оставишь записку: «Прости, прощай!» Так поступают многие.
— Но брак не расторгнут! Я ему жена, понимаешь?
— Это формальности!
— Я так не могу…
— О чем же ты думала, когда писала: «Забери меня отсюда!»?
— Мне было плохо… невыносимо…
— А сейчас хорошо?
— Я привыкла…
— Лика, милая, я не узнаю тебя! Ты вышла замуж по расчету! Твой расчет, твои мечты, связанные с браком, рухнули! Ты его не любишь! На что ты себя обрекаешь?
— Я не хочу ничего менять. Как будет, так и будет. Здесь хорошо. Спокойно. Я научилась жить сегодняшним днем и не думать о будущем.
— Это пагубная теория, — усмехнулся Миша. — От нее всегда кто-нибудь страдает. А родители? Ты ведь собиралась обеспечить им старость?
— Родители далеко. У них своя жизнь, у меня — своя.
— Да, тебя тут многому научили, — заключил Гольдмах.
— Я выбрала стабильность. Что в этом плохого? А ты живешь в проклятом Богом месте! И хвалишь его только потому, что не можешь убежать! Ну и живи в свинарнике, раз тебе так нравится!
— Этот свинарник Пастернак назвал «маленьким Парижем»!
— Когда это было!
— Ты озлоблена на весь мир! Вряд ли это от счастливой жизни!
— Это оттого, что у меня теперь другая жизнь! Не знаю, лучше или хуже, но другая. И об этом не тебе судить!
— Я приехал не судить. Судить нас будут вне зависимости от того, где мы жили… Что ж, давай прощаться. — Он протянул ей руку. — Попробую догнать свою группу. Они отправились в Зальцбург, на родину Вольфганга Амадея Моцарта. Это совсем близко. Густав тебя когда-нибудь свозит на экскурсию. А если пожалеет денег на проезд — не велика беда! Что там какой-то Моцарт по сравнению с сыроваренным производством!
— Ты стал очень язвительным, — заметила Лика. Руки она ему не подала, а только ниже опустила голову. — Видно, в твоей жизни тоже мало радости.
— Ничего. Как-нибудь перебьюсь, — пообещал он.
— У меня будет ребенок, — тихо сказала она, не поднимая головы.
— Маленький Густав? — опять съязвил Миша.
— Может, маленькая Лика, — пожала она плечами.
— Теперь ясно, почему ты хочешь остаться здесь. Неужели серьезно считаешь, что это препятствие для нас с тобой? Я буду любить твоего ребенка. Решайся! Завтра мы уже будем в Москве.
— Нет! — замотала она головой. — Нет! Ты слишком поздно приехал!
— Что ты делаешь, дура! — Он вдруг схватил ее за плечи и начал трясти. — Подумай, что ты делаешь!
Лика вырвалась. Посмотрела исподлобья. Тихо произнесла:
— Я подумала. Давно подумала. Ты уедешь один…
Вокруг не было ничего. Он все шел и шел, не ведая куда. В противоположную сторону от Везена, от озера, от деревни, где жила Лика. Он больше не останавливал незнакомых людей, не пытался подыскать нужные слова, чтобы его поняли. И если бы его спросили: «Куда идешь?» — он ответил бы вопросом на вопрос: «Зачем всё?»
Гольдмах поднимался в гору и не чувствовал холода. Вверху тоже мелькали черепичные крыши. Как все тесно в этой стране! Нет простора для привыкшей к простору душе!
Он прошел насквозь еще одну деревню. Да, стабильность во всем. На лицах швейцарских граждан умиротворенность и покой. В глазах — пустота. В домах — стерильность. А если взять да постучаться в любой из этих стабильных и стерильных, попросить чашку чаю? (Замерзаю, мол, помогите!) Что будет?
Михаил вспомнил, что одна его знакомая уже несколько лет живет в Берне, преподает русский язык. Она рассказывала, как ее целый год приглашали в гости родители одного ученика. И когда она наконец поддалась на уговоры и пришла к ним, те ей даже не предложили чаю. Это учительнице сына! А ему и подавно! Куда идешь, жид пархатый? Куда несешь свою загадочную русскую душу?