— Как звать-то тебя, грек?
Черномазый снова харкнул, хитро прищурил глаз и сказал:
— Я вообще-то на танцы…
— Не рановато? Ну-ка обыщите этого танцора! — приказал Блондин.
Ушлые обшарили грека. Тот не шелохнулся.
— Сто пятьдесят рублей новыми, — отчитался Буревестник, и выручка исчезла в кармане Жориных брюк.
— А ты не промах, Папондопуло! Вот только танцевать ты сегодня не сможешь. И завтра. И послезавтра. А если еще раз попадешься на глаза, то танцы придется отложить.
Танцы пришлось отложить. Грек месяц пролежал в больнице. У него были отбиты почки, сломаны ребра, вывихнута челюсть, не говоря уже о многочисленных ссадинах и синяках.
А в тот день, ближе к вечеру, хлынул дождь, и в небе сверкали молнии, но Жоре было все нипочем. Он стоял в мрачном дворе-колодце и без конца курил. Обвалившийся подъездный козырек едва прикрывал его от дождя, и сигареты время от времени гасли. Он мог бы укрыться в своей машине, — черная «победа» мокла неподалеку, за углом, — но боялся пропустить финал концерта Чайковского. А дело шло к финалу. В зале филармонии, в связи с духотой, было приоткрыто маленькое оконце, из которого доносились звуки. И шум дождя не мешал музыке, а скорее наоборот. Блондин хорошо знал этот концерт. А еще лучше — первую скрипку.
Но вот отзвучали последние аккорды, и вскоре музыканты, один за другим, повалили из подъезда напротив.
— Ицик! — окликнул Жора молодого парня в черном фраке, с футляром под мышкой, грустно взирающего на явление природы. Так, наверно, наши пращуры смотрели на огонь. — Стой там! У меня есть накидка!
Блондин завернул его в полиэтиленовый плащ и чуть ли не на руках донес до машины.
— Я тебя не ждал сегодня, — улыбнулся скрипач. Его лицо казалось искусственным, восковым. Большие карие глаза, правильной формы нос, пухлые губы, волнистые, набриолиненные по случаю выступления волосы.
— Я и не собирался, — хмыкнул Жора и завел мотор. — Махнем в «Старую крепость»?
— Зачем ты приехал?
— Да так. Пошел дождь. Я подумал, что ты наверняка забыл дома зонт. Так оно и есть. Простудишься, а у тебя скоро гастроли.
— Тебе опять нужна валюта?
— Угу.
— Понятно. — Скрипач задумался и опустил голову.
Имя Исаака Гольдмаха уже несколько лет гремело на всю страну и было известно в Европе. Это был тот редкий случай, когда вундеркинд вырос в первоклассного музыканта. К тому же опровергалось мнение, что гений должен быть уродлив. Исаак Ильич, двадцати двух лет от роду, сводил женщин с ума, как и его знаменитый тезка-художник, певец русской природы. Вот только женщины скрипача мало интересовали.
В «Старой крепости» всегда было уютно. Небольшой зал, приглушенный свет, пианист тихо наигрывает запрещенные джазовые мелодии.
Жора заказал дорогой ужин и шампанское.
— По какому поводу? — поинтересовался Исаак.
— Поводов достаточно. Конец сезона, начало гастролей. Куда поедешь?
— Вся Восточная Европа и два концерта в Австрии. Вена и Зальцбург. Буду играть Моцарта на его родине.
— Завидую тебе, Ицик. Меня никогда не выпустят за рубеж.
— Почему?
— Эх ты, наивная душа! Еще спрашиваешь почему? У меня две судимости. Забыл?
— Совсем вылетело из головы! — Скрипач смутился и покраснел.
— А еще я хочу выпить за нас с тобой, — поднял бокал Жора. — Если бы не ты, Ицик, моя жизнь была бы ограблена, выпотрошена, вывернута наизнанку! Прости, я не умею говорить красиво. Привык взвешивать слова.
— Не надо, Георгий. Мы ведь договорились?
Они договорились, что больше не будут видеться. История любви скрипача и вора не должна иметь продолжения. Так решили за них высокопоставленные дяди. Около года молодым людям удавалось скрывать преступную связь, хотя кое-кто о ней догадывался и в музыкальных и в воровских кругах. И уж конечно не вор настучал в правоохранительные органы об «имевшей место связи». За решеткой могли оказаться оба.
Месяц назад, когда полным ходом шло оформление гастрольных виз, Гольдмаха вызвали в одну серьезную инстанцию, бдительно следящую за нравственным обликом советских граждан. Там ему недвусмысленно дали понять, чем он рискует. Назвали вещи своими именами. Ознакомили с соответствующей статьей Уголовного кодекса. Исаак был смущен до крайности. Подобного унижения ему никогда не приходилось испытывать.
«Поймите, мы желаем вам только добра, — заверяли его, — в противном случае придется отменить ваши гастроли, а ваш друг отправится в места лишения свободы. Вы же умный человек. К тому же талантливый. А с кем связались? С бандитом с большой дороги. Это может вам испортить карьеру артиста. Не говоря уже о том, что такое поведение не соответствует званию комсомольца!»