Неужели Лиза не раскусила этого утырка? Какими глазами она на него смотрит вообще, растолкуйте мне, иначе я перестану понимать эту жизнь.
Я же ждал! Надеялся, что она его пошлёт. Она должна была это сделать! Особенно после того, как мы пообщались у меня дома. Да, я вспылил перед отъездом и через минуту готов был вернуться, извиниться и проститься по-другому, но мать-перемать, я же вижу, что нравлюсь ей.
Я!
Я!
А не ГовноГена.
Бля-а-а-а…
Но делать нечего, выслушиваю Криницына до конца — он что-то там ещё бубнит про то, какое Лиза выбрала крутое кафе — желаю им прекрасно провести вечер, отключаюсь и с этого волшебного мгновения прекращаю всякое общение с этим рыцарем-крестоносцем.
Всё.
На хуй.
Я умываю руки. Где там мои тёлочки? Я охуенно соскучился.
На несколько бесконечных дней вхожу в состояние бешенной сомнамбулы. Что, не можете себе такое представить? Ваши проблемы. Но я именно так себя и чувствую.
Лиза появляется в Универе только с понедельника. Не смотрю на неё, оно мне не надо. Свободна! Пусть целуется с этим своим супер мачо и богом маркетинга, судьба её значит такая, а моё — это трахать баб.
Но теперь почему-то не могу пройти любимую процедуру легко и радостно. Без загонов. Отлаженная схема не работает. Все эти протухшие тёлки, перетраханные половиной Универа, почему-то уже на заводят. Хочется чего-то отдельного, забористого, такого, чтобы прямо бомбило и штырило.
Пока занимаюсь этой аналитический работой и капризничаю, наступает вторник. А у любого вторника есть вечер, и именно в сегодняшний Лиза встречается в Кринициным в кафе.
И в этот день я слетаю с катушек нахуй.
Очень хочется убивать. Медленно, ритмично, тупо, чётко, поступательно и сильно.
Мне нужен смертник. Срочно.
И вы знаете, я его нахожу, как это ни странно.
В этот день у меня нет тренировок, но зато у нас есть физкультура. И на ней мы почему-то постоянно бегаем. И бегаем, и бегаем, и бегаем. Вы случайно не знаете, почему?
Короче, нас опять ведут на тренировочный стадион «оупен эйр».
Готовимся к эстафете и тренируемся передавать палочку. И когда уже бежим на время, один баклан с пятой группы, которую Аристархович поставил на дальнюю дорожку, передав палку, подставляет плечо Толяну Лазареву на ближней. Тот пашет носом, разумеется, уходит с дорожки, и мы не можем закончить забег, хотя парни выкладывались нехило и уже порядком устали.
Творит такое дерьмо урод вполне специально и с расчётом — это ясно всем. Я должен был бежать последним и сам это видел. Он явно не хотел, чтобы палочка дошла до меня, и я вытащил ребят на первое место, хотя они и чуть отставали.
Поэтому в раздевалке первым делом хватаю его за лицо и впечатываю затылком со всей дури в стену.
Хрясь!
И молчу. Говорить нечего. Только чувствую, как за спиной замерли встревоженные парни. Не бойтесь, жить будет. Он здоровый лось, да и я в тюрьму не хочу.
Делаю шаг назад и с чёткого, идеально, автоматического замаха врезаю ему кулак прямо в сочленение нижней челюсти и подъязычной кости.
— Грёбанный Экибастуз, — раздаётся тихое и перепуганное у меня за спиной.
Да-да, боксёры знают анатомию человека не хуже хирургов, и практика у них тоже вполне годная. Бью урода прицельно и серьёзно. Он отлетает в угол и валится там, держать за лицо.
Игнорируя привычную боль в правой руке, подхожу к нему, приседаю и собираю в левом кулаке всю свою дурь. По всем правилам делаю отвес на костяшках и посылаю её свинье в переносицу. Её сломать труднее всего, нервных окончаний здесь нет, но зато оба глаза заплывают гарантированно.
Чпок!
Всё. Глаза готовы.
— За ноздри бы тебя подвесить. — Отхожу, оглядываюсь на перепуганные лица парней, молча распахиваю свой шкафчик, достаю полотенце и иду в душ. Там — никого.
Вода глушит во мне зверя. Расслабляет, время перестаёт существовать, и я начинаю дышать.
Кажется, отпустило.
Ничего, я выживу. Скоро опять всё будет по-прежнему. Всё проходит, и это пройдёт. Обещаю.
Выхожу из душа в раздевалку и слегка так висну — в комнате никого, а на скамье сидит один Лёвыч. Увидев меня, он встаёт, кстати.
Прохожу к своему шкафчику и кидаю туда одежду.
— Ты, братец, точно псих, — говорит мне Лев в спину. — Всё решил и за себя, и за неё.
Рука сама замирает в воздухе.
Что он сказал?
Я прищуриваюсь и поворачиваюсь. Признаться, не ожидал. Лёвычу удалось меня удивить, а это прямо скажем, не так-то просто.
— Ты о чём?
Он ухмыляется и вскидывает подбородок.
— Ты сам себе враг, Буратино.