А ведь ей нужно будет ещё и звонить! И писать сообщения! Хэлп ми, мать вашу!
— А как же Говн… а как же Гена?
— Не напоминай меня о нём. Лучше идём в столовую. Там Натали, наверное, очередь заняла.
Мы разворачиваемся и, примериваясь к шагу друг друга, направляемся в наш полуподвал.
— Эм… знаешь. — Лисичка Лиза явно пользуется тем, что ей можно не смотреть мне в лицо и приступает к животрепещущей теме. — Понимаешь, я считаю, что твоя Настя выиграла бы тот спор. Ну… ты помнишь.
Мы идём по коридору с галереей окон, и девушка отворачивается и смотрит на внутренний дворик знания Универа.
— Мы бы могли с тобой сходить с Настей и её парнем на то двойное свидание. Ты уже знаешь, с кем она хочет пойти?
— Нет. Она не колется. Жалеет ублюдка.
И это чистейшая правда. Если почесноку, мне вообще не улыбается это всратое двойное свидание. Ничего годного из него не выйдет. Выхлопа и кайфа я там словлю, чуть менее чем нихрена. Я бы лучше сводил Лизу в какой-нибудь ресторанчик поуютней на простое свидание или как оно там у девчонок называется, а Наську оставил бы дома с едой под дверь. Мала ещё. А её воздыхателю отбил почку или даже обе. И всё делов-то.
Но поскольку я обо всём этом молчу, Лиза продолжает:
— Только вот… — она на глазах вся сникает, опускает плечи и стеснительно прячет губки меж зубок. — Ты же понимаешь… Ты привык к девушкам…
Да, блять, я дохуя к чему привык, Лиза! Но мне уже не привыкать отвыкать и в жопу тавтологию.
Как я там говорил, напомните мне? Что мы с ней в пятидесяти дойдём до лёгкого петтинга?
С радостью!
Сейчас я бы отложил это до тридцати так уж точно. Я жутко очкую, как буду её целовать, потому что у меня от поцелуя до «третьей базы» — начать и кончить.
Да даже сейчас мы идём рядом, почти касаемся плечами, и я держу руки в карманах. Ладони, сука, жжет, они чешутся, уже проснулись яйца, не спится им мать их, скоро очухается член, и тогда — понеслась душа по кочкам. И в горку. И что делать? Куда бежать прикажете? В душ? Я? Как незрелый, прыщавый задрот? Очень смешно. Прямо, блять, обхохочешься. Уржаться можно.
Вот дожил, а. Докатился, называется. Мда, а этот мир не так прост, как казалось в детстве.
Но когда рядом с нами оказывается блондиночка Сахно с этим её звуком антивируса вместо голоса, меня немного отпускает.
Но зато кажется, придавливает блондиночку. Она резко немеет, начинает тормозить, мямлить и, наверняка, в моём присутствии кюшать не сможет.
Так оно и есть. Лиза пытается её уболтать, однако бестолку — та не отмирает и продолжает дышать через раз.
Но я не ухожу. Пусть привыкает. Лиза теперь — моя, а я — её. Весь. С потрохами и ливером и всем своим дерьмом, которого во мне чуть более чем до чёрта. Подружкам придётся терпеть и делиться. Работа у них такая.
После пережуя расходимся по разным аудиториям, и на прощание я говорю в приказном тоне — просто потому что другим не владею — что везу сегодня Лизу домой.
В столовой нас уже заметили, поэтому к машине глазами провожает чуть ли не весь Универ. Мне-то пох, я выживу и в яме со змеями, а вот Лиза вся сжимается и втягивает голову в плечи. Но не отстаёт, что не может не радовать.
Перед тем, как подать ей полушубок в гардеробе вижу Лёвыча и его снисходительный, типа всё понимающий, взгляд. Да пошел ты! Тебе бы так. Я бы на тебя посмотрел. Умник, блин.
В машине тишина. Кажется, я слышу наши с Лизой громкие мысли, но они не напрягают. Худшее позади. Девушка со мной, рядом, сидит, не дёргается и после того, как отъехали, даже немного расслабилась.
Наверное, я должен что-то сказать, как-то обозначить то, что происходит, но я не могу. Пасть не раскрывается.
— А как ты встречаешь Новый год, Никита? — Лиза не выдерживает — или наоборот успокаивается — и начинает разговаривать.
Ха! Это конечно она в тему спросила. В прошлый Новый год я в отрыв ушел неслабо. У Машки Зотовой три дня не вылезали из постели. Вот был улёт! Думал, яйца на изюм усохнут, а член до кровавых мозолей дойдёт.
Хм. Извините.
— По-разному. Но в основном, у друзей. А ты?
— А я с семьёй. С папой и мамой. Но мечтаю хоть раз встретить новый год на площади. На улице. Меня пока не отпускают.
Ничего, отпустят.
Мы ещё немного говорим о каникулах и сессии, экзаменах и рейтинге, и мне становится так охуенно по кайфу, что хочется стоять на крою обрыва и материться в закат. Прёт меня, граждане, ох и прёт.
Но когда я доезжаю до знакомого подъезда, то опять немею. Понимаю, что уже и вас достал своим нытьём и заманал самого себя, но пока по-другому нихрена не выходит. Всё так непонятно, непривычно, как-то слишком ново, понимаете, это всё слишком. Чувствительно всё так, сука, и охренеть как болезненно. Чуть ошибся — и вот она вавка. А если точнее, то сердце в клочья и жопа на британский флаг. Вот такая она жизнь.